Интервью - Последние новости, самые актуальные события в Азербайджане и мире на новостном сайте TuranMedia.az.

Свобода быть собой: Цезарь Мамедов о смысле творчества

Sat, 09 Aug 2025 13:33:24 +0400

Творчество – это не только краски и линии. Это целый мир, в котором живут воспоминания, впечатления и тайные смыслы. В беседе с художником Цезарем Мамедовым мы попытались приоткрыть завесу над миром, где рождаются его работы.

Художник и исследователь Цезарь Мамедов родился в Баку. Выпускник художественного училища им. А.Азимзаде и Московского художественного института им. В.И.Сурикова. Работал в жанре живописи и графики, принимал участие в выставках в Азербайджане и за рубежом. Его работы хранятся в частных коллекциях и музейных собраниях. Сегодня Цезарь Мамедов продолжает творческую деятельность, сочетая традиционные техники и авторский стиль.

– Вы долгое время живете за пределами Азербайджана – что для вас сегодня значит понятие «дом»?

– В целом мой дом здесь, в Баку. Да, действительно, я часто бываю за границей – в основном из-за выставок и творческих проектов.

– Все мы родом из детства. Какое ваше самое яркое воспоминание?

– Когда я возвращаюсь мыслями в детство, самые теплые и яркие воспоминания связаны с тем, как я вместе с отцом, Сакитом Мамедовым, ходил в его мастерскую. Проводить там целые дни, рисовать рядом с ним, ощущать атмосферу творчества – для меня это было настоящей сказкой. Именно в те моменты зародилась моя глубокая связь с искусством. Мама тоже была художницей – мастер по коврам. Она всегда поддерживала меня, помогала развивать вкус и мастерство. Ее забота и вера в меня сыграли важную роль в моей жизни.

Еще одно яркое воспоминание из детства – общение с друзьями моего отца. Каждый из них был очень яркой фигурой в культурной жизни Азербайджана: Таир Салахов, Тогрул Нариманбеков, Омар Эльдаров, Беюкага Мирзазаде... Слушать их, быть рядом, наблюдать – это вдохновляло меня мечтать, взрослеть, искать свое место в будущем.

– У вас есть молодость, талант, успешность – окружающие воспринимают вас как человека, создающего прекрасное. А что для вас означает быть художником?

– Для меня это образ жизни. Умение наблюдать за миром, чувствовать ритм города, ностальгию тихих улиц, видеть историю, скрытую даже в обычном окне. Художник – это человек, который может говорить на языке визуальных ощущений. Я думаю кистью, дышу красками. Бываю то спокойным, то эмоциональным, но всегда иду за внутренним голосом. Быть художником – значит находить гармонию в хаосе и пытаться услышать тишину сквозь шум повседневной жизни.

– Как вы определяете себя сегодня: художник, исследователь, бунтарь или, может быть, наблюдатель?

– В каждом из этих определений я нахожу что-то близкое. Но сегодня прежде всего ощущаю себя «наблюдателем». Мне нравится улавливать невидимые детали, игру света и тени, чувства, скрытые за звуками и тишиной. Наблюдать – для меня это значит одновременно исследовать и чувствовать. Иногда я – художник, иногда – исследователь, а иногда – душа, которая превращает внутренний бунт в цвет. Я молчу и смотрю. Потому что иногда один взгляд бывает глубже, чем целая недосказанная история.

– Вы выросли в семье художника – как это повлияло на ваше мировоззрение?

– Для меня это было настоящей школой. С раннего детства я жил в атмосфере искусства, и творчество моего отца было частью повседневной жизни, это и сформировало мое мировоззрение. Конечно, каждый творческий человек в какой-то момент ищет свой собственный путь. Я тоже задавался вопросами: кто я, на каком языке хочу говорить в искусстве? Но это никогда не было желанием уйти от отца. Наоборот, он был моим первым учителем, и я построил свой путь на основе, заложенной им. Его отношение к искусству вдохновляло меня, но я никогда не подражал ему. Однако сохранял то вдохновение, которое стало моей силой.

Со временем я понял, что мой путь совсем иной – он идет изнутри, от сердца. Я верю, что в искусстве самое ценное – искренность. Когда художник говорит от сердца, рождается истина. Мой отец был моим первым наставником, и именно это дало мне силы построить свое собственное путешествие. В этом – моя свобода.

– Ваши работы зачастую несут в себе элемент тайны, загадки. Что вас питает – эмоции, история, философия?

– Меня питает нечто большее, чем один источник. Искусство для меня связано с эмоциями, памятью и внутренним поиском одновременно. Эмоции – это начало, без чувств не бывает искусства. Но одних чувств недостаточно – и здесь подключаются история и философия. Меня всегда волновали вопросы: что такое время, о чем говорит пространство, что сохраняет и что забывает человеческая память? Я не ищу ответы – я живу с этими вопросами и перевожу их на язык цвета, формы и ритма. А мифы и символы – это эхо моих размышлений. Иной раз под образом города скрывается целый духовный пласт, а пустая улица становится сценой моего внутреннего диалога. Для меня искусство – это клавиатура, на которой можно сыграть то, что невозможно увидеть, но можно почувствовать.

– Есть ли тема, к которой вы возвращаетесь снова и снова, пусть даже неосознанно?

– Темы находят меня – не я их. Речь иногда идет о форме, иногда – о ритме, скрытом внутри цвета. Я не планирую заранее, какую тему буду писать – внутри меня просто есть направление, и оно само ведет меня. Проходят месяцы, годы – и я замечаю, что какой-то мотив возвращается. Но уже в другом качестве, в иной атмосфере. Это своего рода диалог: тема та же, но сам я меняюсь. Каждый раз – новый взгляд, другое чувство. Для меня возвращение к одной и той же теме – не повторение, а углубление.

– Можно ли сегодня быть свободным художником – когда все продается, оценивается, оформляется в бренды?

– Свобода для меня – не отчитываться перед кем-то, а слушать свой внутренний голос. Сегодня можно оставаться свободным, но для этого нужно понимать ожидания окружающего мира. Если хочешь быть «свободным художником», сначала осознай степень своей свободы. Если свобода для тебя – это говорить не ложью, а своим языком, будь готов к тому, что тебя не всегда поймут. Если свобода – это отказ от компромиссов, ты должен принять, что путь в искусстве будет порой одиноким и трудным. Для меня это – не спешка, а умение слушать свой внутренний голос. Стать брендом, быть на виду – это не про свободного художника. Но иногда, чтобы донести свое искусство до людей, необходим диалог с системой. Главное – чтобы ты управлял этим диалогом, а не он – тобой.

– Как изменилась ваша манера и восприятие мира за последние 10 лет?

– В первые годы творчества я часто задавался вопросами: чего я хочу, на каком языке должен говорить, как выглядеть? Каждая картина была поиском, я вел кисть инстинктом, чувствами. Со временем мой путь прояснился. Теперь я знаю, что люблю, к каким чувствам хочу прикоснуться, какую тишину нарушить.

За последние 10 лет изменились мой взгляд и стиль – композиции стали яснее, мазки кисти – более уверенными, выбор – осознанным. После экспериментов мой язык заговорил – теперь я не доказываю, а выражаю. А это куда сильнее!

– Жить вдали от родины – это потеря корней или поиск новых? Чувствуете ли вы себя частью азербайджанской культурной среды?

– Это ни в коем случае не потеря корней, а возможность еще больше приблизиться к ним. Хотя я живу здесь, в Баку, никто не знает, где окажусь завтра. Возможно, останусь здесь, а может, уеду далеко. Но где бы я ни был, я дышу Азербайджаном. Каждая моя работа, каждый мой успех несет имя этой земли. Азербайджан для меня – это состояние души, источник вдохновения и большая ответственность. Даже если какая-то галерея где-то в мире представляет мои работы – в этом обязательно есть нечто азербайджанское. Я чувствую себя не просто частью этой культуры, а ее носителем. Потому что культура – не только прошлое, это то, что продолжается благодаря тем, кто живет сегодня. И я горжусь, что являюсь одним из них.

– Если бы вас попросили создать выставку, посвященную Азербайджану, что бы стало ее темой?

– «Между Землей и Богом». Эта выставка исследует треугольник взаимоотношений между человеком и родиной, родиной и Творцом. Если земля – материальна, а Бог – метафизичен, то искусство стоит как раз между ними. Оно – мост от души к корням и от корней к свету.

– Какую роль сегодня играет художник в мире, где новости и алгоритмы формируют мышление быстрее, чем картины и стихи?

– В современном мире художник – это одна из немногих крепостей тишины и медлительности. Алгоритмы требуют скорости, новости – сенсаций. Но искусство все еще зовет смотреть, заставляет остановиться, задуматься. Художник – это тот, кто несет смысл в информационном хаосе.

Он предлагает язык, идущий от духа – это ответ на человеческое состояние, которое невозможно измерить. У искусства нет скорости, у него есть глубина.

– Вы сталкивались в жизни с непониманием или искажением своей личности? Как вы с этим справлялись – молчанием или через искусство?

– Моя личность не сформирована извне, а значит, и изменить ее извне невозможно. Она складывалась со временем трудом и тихими победами. Если кто-то меня неправильно понимает, это его взгляд, не мой. Я никогда не менял свой путь ради того, чтобы быть замеченным.

– Что вы никогда не нарисуете?

– Я всегда держался подальше от тем насилия, крови и негатива. В искусстве ищу позитив, размышление, внутреннее спокойствие. Хочу, чтобы каждый находил в моих работах что-то свое – романтику, ностальгию или чувство уюта. Например, дождливый городской пейзаж одному может показаться грустным, а другому – мягким и поэтичным. Для меня искусство как воздух: оно меняется, но никогда не становится тьмой.

– Какую самую важную истину вы поняли о себе благодаря искусству?

– Искусство научило меня тому, что найти себя – это не результат, а процесс. С каждым новым произведением я открываю новую грань чувства, которое, казалось бы, уже знал. Искусство для меня – не зеркало, а окно, ведущее в глубину. И самая важная истина в том, что я меняюсь, но остаюсь целостным.

– Критики часто воспринимают ваши картины как отражение «поэтического реализма» – где-то между Эдвардом Хоппером и Дэвидом Хокни…

– О, это великие художники! Услышать свое имя в таком контексте – знак уважения для меня. Да, у нас общая приверженность реализму. Но, откровенно говоря, я не ощущаю себя частью такой параллели. Темы моих работ, чувство цвета, угол зрения и внутренний ритм идут совершенно другим путем. Это сравнение интересно, но я последовательно строю свой собственный путь.

– Были ли отзывы, которые вас удивили или озадачили?

– Да, некоторые отзывы удивляют меня. Порой люди находят в моих работах то, о чем я даже не подозревал. Но мне это не чуждо, ведь в искусстве каждый взгляд рождает новый смысл.

– В ваших полотнах ощущается нежность и свет – как у Хокни, но пишете вы более свободным мазком. Над чем вы работали в технике, чтобы выйти из-под влияния или сохранить свой авторский «отпечаток руки»?

– Я учился не только у тех, кто был в моей семье, но и у признанных мастеров мира. От каждого взял что-то свое – технику, композицию, чувство цвета, угол зрения. Но сегодня я уже не просто повторяю, а пропускаю это через себя и выражаю на своем языке. Это отличие – не моя цель, оно исходит изнутри. След кисти у меня – инстинкт, а не заранее выстроенный план.

– Многие отмечают, что вы уходите от тональной глубины Таррелла и выходите к чистой поверхности света – это сознательный шаг или просто ваше внутреннее чувство композиции?

– Этот переход не был запланированным, но и случайным его не назовешь. Со временем я понял, что говорить через свет – для меня путь более естественный и честный. Понимание глубины тона – это этап, и я тоже прошел его. Но со временем увидел, что, работая со светом, я не утяжеляю эмоции, а наоборот, раскрываю их. Это изменение – не техническое, а внутреннее ощущение. И оно проявилось в моей кисти.

– Критики иногда сравнивают ваш подход с техникой вашего отца, особенно это касается цвета и ритма мазка…

– Я всегда говорил, что моим первым и главным учителем был отец. Благодаря ему я обрел чувство цвета, понимание композиции и любовь к искусству. Но в 19 лет я начал искать свой собственный путь. Это не было продуманным решением – просто внутренняя необходимость. Потому что Сакит Мамедов – уже сформировавшийся художник с именем и своим стилем. Я не хотел продолжать его путь – хотел найти свой. В искусстве у каждого человека должен быть свой взгляд, свой голос, свой язык. Только когда говоришь на своем языке, становишься по-настоящему оригинальным. Я считаю, что подражание – отказ от самого себя. Я всегда писал, чтобы выразить себя, и все еще иду этим путем.

– Есть ли художник, чей мир вам особенно близок?

– Среди художников не из моей семьи таких несколько: Клод Моне, Ван Гог, Густав Климт... Их невероятная техника, прекрасное чувство цвета, необычный взгляд на мир – все мне очень близко. Возможно, именно поэтому в моих работах так часто появляются образы города, воды, архитектуры. Это не просто визуальный интерес – для меня это внутреннее соучастие.

– Вы создали яркий стиль и вместе с тем не хотите становиться звездой арт-маркета. На какие компромиссы вынуждены были пойти, чтобы остаться собой?

– Я никогда не стремился стать звездой арт-рынка. Для меня главное – не выделиться, а быть прочувствованным. Мое искусство – одновременно и внутренняя свобода, и ответственность. Главное – чтобы не искусство несло тебя, а ты – его.

– Когда вы в последний раз плакали – от боли или от красоты?

– Слезы для меня – редкое, но ценное состояние. Они рождаются скорее от тишины и силы красоты. Иногда это происходит из-за простой, но глубокой музыки Эрика Сати или Шопена. В такие моменты слезы становятся свободой – без слов.

– Что вас утомляет в мире людей и что способно удивить и зажечь?

– Больше всего меня утомляют искусственные поступки. Поверхностные отношения, жажда сиюминутного результата, стремление оценивать человека не по искусству, а по статусу – все это утомляет. К счастью, есть поводы и для радости – искренние, ничего не требующие, говорящие не шумом, а из глубины. А зажигает меня подлинность творческого духа человека, вложившего душу в искусство, это чувствуется сразу. И это дает мне сильнейшую мотивацию.

– Если бы вы могли отправить письмо себе 17-летнему, что бы написали?

– «Ничего не меняй. Ты ко всему придешь в свое время».

– Что выбрали бы – быть услышанным миллионами или быть понятым одним человеком, но полностью?

– Для меня понимание одного человека ценнее, чем молчаливые взгляды миллионов. Потому что глубина – она не в количестве, а в понимании. Но самое важное – Бог. Если Всевышний понимает меня, все остальное не имеет значения.

– И наконец: если бы одна из ваших картин могла остаться в вечности, пережив века, какую бы вы выбрали?

– Если одна моя работа должна остаться в вечности, то решать это не мне, а самой вечности. Мое дело – создавать, а какая картина останется – покажет время и сама жизнь. Когда я пишу, не думаю о будущем – живу моментом. Если какое-то из моих произведений пройдет испытание временем, значит, в нем была истина.

ЗАРИНА ИСМАЙЛОВА

Третий смысл между двумя кадрами

Sat, 09 Aug 2025 13:25:10 +0400

Мир меняется с такой бешеной скоростью, что не успевает устояться ни вкус, ни мысль. Мы становимся заложниками индустрии, которая перемалывает все на ходу, и вместе с формой исчезает содержание. Об этом и многом другом беседуем с талантливым азербайджанским кинорежиссером Руфатом Гасановым.

Мы встретились в небольшом кафе в Старом городе, где стены помнят больше, чем могут рассказать, где шум улиц чуть приглушен, а разговоры текут рекой. Руфат Гасанов пришел налегке – без пафоса, без позы. Он сел напротив, заказал фруктовый чай, и наша беседа сразу вышла за рамки интервью. Это была не просто встреча с режиссером. Это была беседа с человеком, который умеет видеть подоплеку событий и явлений – в городе, в жизни, в кино.

– Учитывая ваш плотный рабочий график и частые разъезды, нам нелегко было договориться о встрече...

– Спасибо за приглашение.

– Вы – молодой азербайджанский режиссер, который уже заявил о себе довольно громко. Ваш последний художественный фильм стал победителем международного кинофестиваля в Сараево и был выдвинут от Азербайджана на премию «Оскар» как лучший зарубежный фильм. Вы – многогранная личность, даже успели чиновником поработать в Министерстве культуры. Но остались художником, решили снимать кино. А с чего все началось?

– Со счастливой случайности, как и все хорошее в жизни. Поступил в США на бакалавриат, случайно взял театральный класс – понравилось. Потом – курс «Экранизация Шекспира в кино», понравилось еще больше. Впервые снял короткометражку – наивно, но с каким-то внутренним азартом. И понеслось...

– А театральным режиссером никогда попробовать не хотели?

– Нет, почему же… Первое образование у меня, по сути, театральное. Играл в университетском театре, ставил постановки. Это смежные дисциплины: театр учит выстраивать мизансцену, работать с актером. Но он же в каком-то смысле и ограничивает. В театре слишком многое зависит от присутствия – актерского, зрительского. Все держится на прямом контакте. А мне ближе дистанция, монтаж, третий смысл между двумя кадрами. Просто кино для меня оказалось более точным способом говорить о том, что словами не всегда передашь.

– Давайте вернемся к вашей истории, когда вы взяли в руки камеру и поняли, что кино теперь – это ваш путь…

– На факультете у меня был друг – турок по имени Джем Куртулуш. Он снимал студенческое кино, хотя учился на факультете немецкой филологии. В университете имелся офис, где можно было бесплатно брать технику – камеры, свет и прочее. Как-то профессор попросил меня сходить туда и взять камеру, чтобы записать лекцию. Пришел, а сотрудница этого офиса спрашивает: «Ты тот самый турок, что кино снимает?». Я почему-то ответил: «Да, это я»... И вот иду обратно с камерой и думаю: во-первых, зачем соврал? А во-вторых – почему, собственно, я не снимаю кино? В ту же неделю написал сценарий – довольно претенциозный, и снял Джема в главной роли. А потом – монтаж. И тут я впервые почувствовал: вот это – мое!

– Почему не остались в Америке, практически в шаге от Голливуда? Никогда не хотелось заявить о себе как режиссере?

– После университета переехал в Нью-Йорк и устроился в Vice Media, где креативным продюсером тогда был Спайк Джонз. Это был интересный опыт, но довольно быстро стало ясно: рост в той системе очень долог. А я был молод, нетерпелив и не склонен к ожиданию. Хотелось поскорее проверить себя в деле.

– И вы вернулись на родину?

– Да, в 2010 году вернулся в Баку. Почти сразу кто-то посоветовал подать заявку в летнюю киношколу ВГИК. Я прошел отбор. В рамках программы нужно было снять короткий документальный фильм. Снял. В результате фильм получил специальный приз жюри. Честно говоря, сама история вокруг создания этого фильма – отдельный сюжет. Фестиваль проходил в Ростовской области, и тема крутилась вокруг юга России. Ну что обычно приходит в голову? Шолохов, «Тихий Дон», группа «Каста»... Решил: раз это первое, что пришло в голову мне, значит, придет и всем остальным. Начал копаться в интернете и случайно наткнулся в Википедии на статью о «Подвале поэтов» в Газетном переулке – странное богемное место в Ростове начала XX века, завсегдатаями которого были Велимир Хлебников, Евгений Шварц, футуристы, поэты-«ничевоки». Даже Клементина Черчилль, если верить источникам, успела там побывать. А дальше – типичная история пространства, в котором культура больше не нужна.

С приходом советской власти подвал последовательно трансформировался: сначала в публичный дом, потом – в казино, и наконец – в общественный туалет. Это и стало темой моего документального фильма. Руководитель школы Владимир Фокин, ознакомившись с темой, поначалу был в легком замешательстве, но когда посмотрел фильм, вручил мне специальный приз жюри. А заодно предложил продолжить учебу на Высших курсах, он как раз набирал мастерскую вместе с Аллой Суриковой. Так я оказался в Москве.

– Но и там не захотели остаться?

– Я прожил там достаточно долго. Работал на телевидении, позже возглавил отдел постпродакшн в крупной кинокомпании. Затем переехал в Литву – монтировал, продюсировал, преподавал кино.

– И все-таки вас тянула родина…

– Антей, как известно, терял силу, когда его отрывали от родной земли. Истощение начинается не с падения, а с утраты опоры. Тем не менее, я убежден, что любовь – к человеку, к земле, к языку – лучше выражать тихо. И больше поступками, чем словами.

– Давайте поговорим о двух ваших авторских фильмах – «Хамелеон» и «Внутренний остров». Вы – режиссер, который говорит со зрителем через тишину?

– Тишина зачастую выразительнее слов. В ней легче уловить подлинное намерение. Слова легко расходятся с мыслью. Один человек дает интервью, говорит что-то вдумчивое, в идеале – остроумное, а в это время думает: не забыть бы купить подгузники… или кошачий корм. В этом смысле тишина – честнее.

– А какую истину вы хотите донести до своего зрителя?

– Я ведь не почтальон, чтобы что-то доносить. Кино, как и любое высказывание, чаще всего – либо исповедь, либо проповедь. Ни то ни другое мне не особенно близко – в обеих слишком много стремления к назиданию. Мне ближе наблюдение. А если зритель захочет, может понаблюдать вместе со мной.

– Ваши герои почти всегда на грани – эмоционально, психологически, буквально в шаге от пропасти. Как вы считаете, можно ли спасти таких людей в жизни, а не в кино?

– Конфликт – основа любого произведения, да и жизни, в общем-то. Каждый из нас так или иначе проходит через их череду – внешних, внутренних, чаще вперемешку. Но люди, как правило, не ждут спасения. Куда чаще они хотят, чтобы их просто оставили в покое.

– Льюис Кэрролл в «Алисе в Стране чудес» сказал: «Убей в себе надежду – и у тебя все получится». Согласны?

– Скорее так: не имей завышенных ожиданий – и разочарование обойдет стороной.

– Герой в «Хамелеоне» и из «Внутреннего острова» – на ваш взгляд, это один персонаж в разных обстоятельствах или все-таки разные люди?

– Скорее вариации одного и того же. Не копия, но и не противоположность. В «Хамелеоне» герой возвращается, чтобы продать отцовский дом, – формально. А по сути – чтобы оборвать то, к чему все еще привязан. Во «Внутреннем острове» он не возвращается, а уходит – но движение то же: оба бегут. Но от себя, как известно, не убежишь. Даже если сменить пейзаж или язык.

– А вам иногда хочется сбежать куда-то? Есть ли у вас свой личный «остров»?

– А я и так живу на своем внутреннем острове, мне вполне комфортно, зачем мне куда-то сбегать?

– Как вы относитесь к тому, что критики порой сравнивают ваши работы с ранними Тарковским и Антониони? Кто из великих режиссеров оставил отпечаток на вашем становлении?

– Мы все так или иначе – совокупность чужих влияний. Стоим на плечах атлантов, и было бы глупо отрицать, что определенные режиссеры повлияли на формирование моего вкуса. Но любые сравнения с теми, кто уже давно в пантеоне, звучат слишком громко. Они – там, я пока здесь...

– А у вас нет такой цели – оставить яркий след в истории азербайджанского кинематографа?

– Честно говоря, не мыслю такими категориями.

– То есть вы больше за путь, чем за вершину?

– У самурая нет цели, у него есть только путь.

– У каждого из нас есть своя темная сторона, свои демоны. Вы знакомы со своими?

– Думаю, любой человек, если хочет оставаться вменяемым, должен знать своих демонов в лицо. Особенно если он художник. Победить их нельзя, но можно договориться. Иногда – даже использовать. Пока вроде бы удается.

– Чего Руфат Гасанов боится больше всего – не в кино, а в жизни?

– Наверное, больше всего я боюсь того, что эпоха романтизма – в любом ее проявлении – может исчезнуть окончательно. И уже не вернется. Пугает сама мысль о мире, в котором больше не появится свой Боб Дилан или просто человек, способный говорить не потому, что должен, а потому что иначе не может. Мир стал антагонистичен ко всему, включая самого себя. Я боюсь, что в нем просто перестанут рождаться романтики. Не по профессии – по внутреннему устройству.

– Вы считаете, что мы это медленно, но верно теряем?

– Даже не скажу, что медленно. Скорее – бодро, с энтузиазмом и без оглядки. Посмотрите на музыку, кино: раньше жанры жили дольше. Теперь все меняется с такой скоростью, что не успевает устояться ни вкус, ни мысль. Мы становимся заложниками индустрии, которая перемалывает все на ходу – и вместе с формой исчезает содержание. Если так пойдет и дальше, боюсь, мы очнемся в стерильной вселенной. Без боли. Но и без памяти.

– Как вы представляете себе такой мир?

– Предпоследний роман Пелевина «Transhumanism Inc.», мне кажется, один из самых точных диагнозов сегодняшнего мира. Там люди уже давно переселились в капсулы – буквально. Сознание подключено к виртуальной среде, тело не нужно, личность – это аватар, который можно менять, как обои на экране. Все работает по подписке: чувства, желания, даже любовь. Если надо, можно купить себе духовность или карму. За дополнительную плату…

Сатира, конечно, но довольно точная. Потому что куда мы движемся – вопрос уже не технологический, а философский. Мы все быстрее теряем телесность, прямой опыт и замещаем их интерфейсами, алгоритмами, фильтрами. А вместе с тем уходит не только реальность, но и ответственность. И главное – уходит личное. Если художник – это тот, кто удерживает реальность от распада, то в мире Transhumanism Inc. он просто не нужен. Все заменяется продуктом, моделью, трендом. Там уже не важно, кто ты есть, – важно, как ты представлен. В таком мире мне было бы, мягко говоря, неуютно.

– А не сгущаем ли мы краски? Да, мир меняется, и не все готовы к этим переменам. Может быть, поколение будущего будет принимать именно такой мир – который нам непонятен и некомфортен?

– Возможно. Но это ведь не прогноз – скорее размышление вслух. Между закатом римской цивилизации и появлением Данте прошло больше тысячи лет – тысяча лет тьмы, инквизиции, глухого невежества и мракобесия. А потом вдруг – «Божественная комедия». Хочется верить, что Данте XXI века появится раньше. И мы его еще застанем.

– Если бы не кино, чем бы вы занимались?

– Занимался бы музыкой. Это, как мне кажется, самая совершенная форма искусства. Она не опирается на визуальное восприятие, не требует перевода. Ты просто слушаешь – и внутри что-то сдвигается. Музыка ближе к молитве, чем к высказыванию. А потому, наверное, ближе и к Богу.

– Пишете что-то, может, как хобби?

– Нет, я просто заядлый меломан.

– Не думали сочинять музыку для своих фильмов?

– Нет, это не моя территория. Но музыкальное решение в каждом фильме – всегда мое. Я довольно точно слышу, где и что должно прозвучать. Иногда музыка возникает раньше сцены, а иногда становится сценой.

– Вы не раз упоминали в интервью, что любите спонтанность на площадке, часто работаете с непрофессиональными актерами. С чем это связано?

– Я убежден, что спонтанность – лучшее, что может случиться на съемочной площадке. Ошибка актера, погодные условия, какие-то прочие форс-мажорные обстоятельства – все это не сбой, а возможность. Иногда случай открывает то, чего не придумаешь в сценарии. А иногда спасает от излишней продуманности. Для меня в этом и есть магия кино: когда реальность входит в кадр и становится частью высказывания.

– Сейчас воюет почти полмира, и мы – живые свидетели всех этих ужасов. Как человек творческий, вы бы хотели снять фильм про войну?

– Недавно я закончил документальный фильм о новейшей истории Азербайджана – глазами американского журналиста и писателя Томаса Гольца. Там, разумеется, затрагивается тема первой Карабахской войны. Но не как хроника событий, а скорее как личное переживание. Это, пожалуй, исключительный фильм в моей фильмографии, потому что в нем я не смог остаться просто наблюдателем, как обычно. Для меня это не просто фрагмент истории. Я родом из Шуши – а значит, это касается не только памяти, но и крови. Поэтому не могу сказать, что тема войны мне чужда. Но чтобы о ней говорить по-настоящему, нужно либо пройти ее насквозь, либо хотя бы долго и остро ее носить в себе. Иначе это будет не высказывание, а репортаж…

– Есть ли что-то, что вы хотели бы снять, но пока не решаетесь подойти к этой теме?

– Если у кино и есть миссия, то, возможно, это не объяснять, а фиксировать. Веяние эпохи. Zeitgeist – дух времени, если угодно. Как ходили, что носили, о чем молчали. Как выглядел Баку не с высоты полета дрона, а из окна маршрутки. Иногда одного фильма достаточно, чтобы понять целое десятилетие. У 80-х есть «Мерзавец» Вагифа Мустафаева – все на месте: движения, музыка, мода, архитектура. А вот с 90-ми сложнее. Так что да, мне хотелось бы снять фильм про наше «сейчас». Без лозунгов и эффектов. Просто чтобы через 20 лет кто-то мог сказать: вот так молчали в 2025-м… вот так курили… вот так ждали маршрутку... В том же духе – бакинский джаз 60-х или подпольный рок нулевых.

– Если бы вы смогли снять фильм для одного человека, не для фестивалей, для кого был бы этот фильм?

– А я и так снимаю фильмы для одного человека.

– Для кого?

– Для себя.

– Ну все же, может, есть такой человек, с кем вы хотели бы поговорить через тишину своих фильмов?

– Я бы сказал так: каждый мой фильм – это как тихая вечеринка без приглашения. Я просто ставлю музыку, открываю бутылку игристого, приоткрываю дверь – а там уж кто зайдет. Не навязываюсь, не жду аплодисментов. Но если кто-то остался до конца – значит, не зря затевал…

– Какой самый яркий момент из вашей жизни мог бы стать сценой для фильма?

– Наверное, первое детское воспоминание. Мы на теплоходе где-то в Средиземном море. Пахнет морем, цитрусами. Мама чистит апельсин, папа держит меня вверх тормашками. А я наблюдаю, как дельфины выпрыгивают из воды и исчезают под ней. Только все это – вверх ногами. Возможно, именно так я и начал смотреть на мир...

ЗАРИНА ИСМАЙЛОВА

Натиг Расулзаде – о миссии писателя, потере духовности в обществе и ИИ. Интервью Media.Az

Mon, 28 Jul 2025 12:59:38 +0400

На встречу с Натигом Расулзаде я собиралась с очень смешанными чувствами: мой любимый писатель, перевернувший мое мировоззрение в 12 лет одним произведением – «Девушка в красном». Могла ли я тогда подумать, что когда-то смогу пообщаться с писателем, чьи книги и в последующей жизни играли важную роль в моем становлении? Вряд ли. И вот, 33 года спустя, такая возможность подвернулась. Натиг бей согласился дать мне интервью. Я готовилась, хотя спросить хотелось о многом, но формат интервью всегда ограничен.

Media.Az побеседовала с писателем в стенах Союза писателей. За окном – июльская жара, на часах – 10:30, и мы начинаем наш разговор. Сначала, конечно, я не сдержалась и попросила автограф. У меня дома есть произведения Натига Расулзаде, и я всё думала, какое выбрать, но он пришел с подарком – со своей новой книгой – и любезно подписал для меня оба издания.

– Натиг бей, доброе утро! Спасибо, что согласились на эту встречу.

– Вам спасибо, что предложили побеседовать.

– Мы с вами находимся в стенах Союза писателей. Что для вас это место?

– Оно для меня весьма значимо. Я пришел сюда совсем молодым, в 25 лет. Тогда это было очень почетно, так как давало статус официально признанного писателя. И вот уже более 50 лет я прихожу в это здание, стены которого видели многих великих азербайджанских литераторов, таких как Мирза Ибрагимов, Имран Касумов, Исмайыл Шыхлы.

– А когда вы поняли, что хотите стать писателем?

– Вы знаете, писателем я стал не сразу, хотя понимал, что это мое. Уже в последних классах школы я работал внештатным сотрудником газеты «Молодежь Азербайджана». И там научился очень важным качествам, которые мне потом пригодились в моей профессиональной работе писателя: быть лаконичным, уметь вычеркивать ненужное, правильно формулировать свои мысли.

Однако после школы по настоянию родителей поступил в Бакинский политехнический институт, проучился там три года и понял: это не мое. Затем стал студентом Литературного института имени А.Горького в Москве.

Меня порой спрашивают: почему я три года потерял в Политехническом институте? Однако я так не думаю: у меня появились друзья, знакомства с разными людьми – некоторые из них впоследствии стали даже прототипами моих героев. Вообще считаю, что писателю важен любой опыт. Чем больше ты разносторонне развит, тем богаче становится твоя фантазия, твое мировоззрение, и это положительно сказывается на творчестве – оно становится многогранным.

– Натиг бей, а когда пришло осознание, что вот он ваш звездный час – вы стали известным писателем? Какой роман или сборник поспособствовал этому?

– Именно после того произведения, что я вам подарил. Мой первый роман, сделавший меня по-настоящему популярным, – «Всадник в ночи». Кстати, за эту книгу меня сильно «били».

– Почему? Что такого скандального мог написать тогда 25-летний молодой человек, только закончивший университет?

– Действительно, этот роман сначала чуть было не оборвал мою еще не начавшуюся карьеру писателя, и он же сделал меня очень популярным. А началось все с того, что я, будучи молодым и амбициозным, решил написать то, о чем в советские времена не было принято говорить в широких кругах. Роман повествует о цеховщиках, подпольных миллионерах того времени, о продажных гаишниках... Ну вы представляете себе – советское время, жесткая цензура, и тут я, такой идейный, молодой, желающий впихнуть в одно произведение все запретные темы – колючие, злободневные и даже где-то интимные.

– И как же так получилось, что цензура пропустила этот роман?

– Чудом. Я сам не поверил, что произведение напечатали, видимо, этой книге суждено было выйти в свет. И вот после выхода романа «Всадник в ночи» взорвалась настоящая бомба. Меня вызывали в различные инстанции – министерства, Комитет государственной безопасности, ГАИ, отчитывали везде. Кроме того, все мои другие произведения были сняты с плановых печатей в издательствах. Шума было очень много. Но знаете, что самое интересное? Роман, напечатанный в 40 тысячах экземпляров, был раскуплен за считаные дни. Меня стали приглашать на встречи – не поверите – начиная от шахтеров Донбасса и заканчивая сотрудниками Академии наук, узнавали на улице, приглашали на телевидение. Мне, конечно, всё это нравилось, но омрачало одно: на государственном уровне, конечно, меня сильно критиковали.

– Что же случилось потом? Как всё разрешилось?

– И снова произошло чудо. Весь этот шум вокруг моего романа не мог не дойти до Гейдара Алиева, который тогда был первым секретарем Центрального комитета Компартии Азербайджана. Он вызвал к себе председателя Союза писателей Имрана Касумова. Гейдар Алиев очень уважал и прислушивался к его мнению. В ходе их беседы Имран Касумов объяснил суть моего романа. Гейдар Алиев, как очень умный и мудрый человек, согласился, что описываемые в произведении неприглядные явления в обществе существуют и бороться с ними нужно и словом. Таким образом, он дал свое согласие. После этого отношение ко мне резко поменялось. Все, кто меня критиковал, вдруг захотели со мной дружить.

– Книга, которая сейчас лежит передо мной, – это ведь не просто перепечатанный первый роман «Всадник в ночи». В это издание включено продолжение – «Игра в покер». Что подвигло вас написать его через 30 лет?

– Несмотря на то, что первая повесть вышла в 1980-х, люди до сих пор подходят ко мне на улице и спрашивают, где можно приобрести книгу. Я даже сам пытался найти издания данного романа у букинистов, но безуспешно. И тогда решил переиздать книгу. Но в процессе у меня родилась идея. Я подумал: а что могло случиться с главным героем спустя 30 лет, каким бы он был сейчас? И вот так родился уже роман-продолжение, которое я уместил в одну книгу.

– Натиг бей, есть ли в характерах ваших героев частичка вас?

– Безусловно. Мои книги, их персонажи – это как мои дети. И, конечно, они не могут не отражать какую-то часть моего мировоззрения.

– Приходилось ли вам писать что-то на заказ, и как вы чувствовали себя в таком случае?

– Приходилось, и не раз – чаще всего сценарии. Даже если это работа на заказ, я всё равно пишу так, как чувствую, как вижу, как понимаю. У меня были случаи, когда заказчик, к примеру, высказывал недовольство тем, что герой получился не таким положительным, как ему хотелось бы. На что обычно я всегда отвечаю: герой не положительный и не отрицательный – он интересный. Ведь согласитесь: в каждом присутствует и темная, и светлая сторона – и это делает каждого человека неповторимым, живым, индивидуальным. Создавать идеальный образ, конечно, было принято в советские времена, и многие наши известные азербайджанские писатели вводили в свои произведения такие персонажи под давлением цензуры. Я же с молодости, с тех самых пор, как стал писать, всегда пытался понять внутренний мир человека, заглянуть в его потайные уголки души, раскрыть как его положительные, так и отрицательные черты.

– Ваши герои и сюжеты проникнуты психологическими размышлениями. Возможно, на вас повлияли взгляды каких-то философов или труды психологов?

– Нет, не могу сказать, что я оказался под влиянием чьих-либо взглядов. Просто мне всегда самому было интересно, как устроен человек – его чувства и эмоции. Ну и еще, я повторюсь, у меня всегда было желание написать так, чтобы это отличалось от духа того времени. Говорят, чтобы фильм зацепил зрителя, важны первые 13 секунд. С книгой то же самое: от того, какими будут первые строчки, зависит, захочет ли читатель ознакомиться с ней или нет. Безусловно, определенную роль в формировании моих взглядов сыграли передаваемые тогда скрытно из рук в руки рукописи Солженицына, Пастернака. Но самое мое яркое воспоминание – это тот взрыв мозга, который я получил от романа Фолкнера «Шум и ярость».

– Что, по-вашему, определяет хорошего писателя?

– То, на какого читателя он ориентирован. Писатель, который уважает свою аудиторию, всегда будет очень тщательно подходить к своим произведениям не только с точки зрения повествования или сюжетной линии, но и учитывать технические моменты. Хороший писатель ориентируется на умного читателя – это очень важное определение автора, который через свои произведения ведет диалог.

– А кто такой, по-вашему, писатель?

– Ну, в первую очередь, это рассказчик, который работает со словом, но не устно, а именно через выражение своих мыслей, эмоций, чувств, накопившихся в нем, и ему важно поделиться этим. Через слово, через бумагу – именно записывая, а не мысленно прокручивая в голове. Писатель – это человек, который не может не писать. Это способ выразить себя, сбросить скапливающуюся внутреннюю энергию. Иногда это возможность прожить какую-то жизнь через свои произведения и своих героев.

– Вам когда-нибудь приходилось смотреть на себя со стороны и думать: «Это не я»?

– Писатель постоянно должен наблюдать за собой со стороны. Человек очень многогранен, и каждая сторона его характера интересна по-своему, особенно у творческого человека. И, что самое интересное, грани эти постоянно меняются. Конечно, не все они положительные. Да, бывало, что смотришь на себя в определенной ситуации и думаешь: «А может, это не я?» Это нормально.

– Какое качество вы категорически не приемлете в человеке?

– Предательство.

– Что, на ваш взгляд, движет людьми, решившимися на такой шаг?

– Всё – от банальной зависти до меркантильности. И меня часто предавали.

– А как вы относитесь к определению «предать себя»?

– В смысле – свои принципы? Я всегда старался жить так, чтобы выбирать себя, свои принципы, свои мечты. Вообще считаю: человек должен жить, чтобы получать удовольствие, а не только для того, чтобы работать. У каждого индивидуума в жизни должны быть друзья, любовь, развлечения – и всё это нужно уметь соблюдать в балансе.

– Что вам не нравится в настоящей эпохе? Чего, по-вашему, не хватает в наши дни?

– Духовности. Я всегда опасался, что общество, особенно молодежь, потеряет именно это. Потеря духовности – думаю, это самое страшное, что может случиться с человечеством.

– Не складывается ли у вас ощущение, особенно если активно следить за соцсетями и комментариями, что сегодня люди стали менее сопереживающими?

– Ну, эмпатия – это очень глубокое чувство, и оно во все времена было дорогим «товаром». Чтобы сопереживать, выражая свои эмоции и чувства, необходимо снова вернуться к вопросу о духовности. Как это ни печально, сегодня общество теряет духовность.

– Что на это влияет, по-вашему?

– Искусство – литература, музыка, живопись, кино – всегда было основным источником, питающим людей и наполняющим их духовностью. Сейчас, к сожалению, искусство перешло в разряд экономических услуг – рейтинги, просмотры, кассовые сборы. Произведений, которые заставляют задуматься, остановиться, проанализировать, включить эмоции – всё меньше, и это очень удручает.

– Возможно, неожиданный для вас вопрос. Что вы думаете по поводу искусственного интеллекта? Он помощник или всё же представляет собой скрытую угрозу?

– В некоторых моментах он, конечно, хороший помощник. Но что меня беспокоит: ИИ, который уже пишет стихи, рассказы, музыку, может в итоге заменить писателей, музыкантов, художников. Конечно, на сегодняшний день искусственный интеллект делает это профессионально, но творческий человек отличается от машины тем, что у него есть душа, эмоции. Однако если вдруг завтра у ИИ появится душа – вот это по-настоящему будет страшно.

– Натиг бей, спасибо вам за такую интересную беседу, за ваши произведения, в которых, несмотря ни на что, до сих пор есть место чувствам, состраданию и желанию перечитывать, чтобы каждый раз открывать для себя что-то новое. За творчество, которое подталкивает остановиться и задуматься – о себе, о прошлом и настоящем.

– И вам спасибо.

Зарина Исмайлова

Анна Ибрагимбекова о судьбе, творчестве и любви

Tue, 27 May 2025 07:57:46 +0400

Кто такая Анна Ибрагимбекова-Герулайтис? Где и как она жила до знакомства с великим азербайджанским писателем, чем занимается сейчас? Жена Максуда Ибрагимбекова любезно согласилась встретиться с корреспондентом нашей газеты и побеседовать об искусстве, творчестве, красоте, ну и, конечно, о большой любви.

Я пришла в Центр Максуда Ибрагимбекова в Ичери шехер. Именно там мы договорились о встрече с Анной ханым. Как только я вошла в родовое гнездо Ибрагимбековых – в это старинное здание, меня охватило удивительное чувство. Центр, где проходят творческие вечера, интересные выставки, буквально пропитан атмосферой душевности, тепла и большой любви. Любви к Максуду Ибрагимбекову, и это, безусловно, заслуга его супруги.

Пока ждала, я сидела во внутреннем дворике. Описать свои ощущения словами сложно: это маленький оазис, место, где хочется мечтать и творить. Здесь время словно остановилось, давая возможность погрузиться в собственные мысли и ощутить ту самую атмосферу, которую Анна Ибрагимбекова создала в память о великом писателе.

- Вы редко даете интервью, и те немногие, что были опубликованы, касались, безусловно, Максуда Ибрагимбекова. А сегодня мне бы хотелось поговорить именно о вас. Расскажите, пожалуйста, о своем детстве.

– Спасибо, что пригласили побеседовать. Детство Анны Герулайтис... Ну, наверное, в первую очередь начну с бабушки и дедушки с маминой стороны. Австрийские евреи, жившие в Вене. Дед в 1924 году по приглашению Ленина приехал в Москву строить «светлое коммунистическое будущее» вместе с моей бабушкой. Строили они, значит, строили, ну и по всем жанрам того времени, а точнее – сценариям, в 1937 году деда посадили. Эту историю я знаю из рассказов мамы и бабушки. Нашей семье повезло: в 1940 году его отпустили, до лагерей не дошел. Но началась война, и моя мама 18-летней девчонкой ушла на фронт.

– Ваша мама воевала?

– Да. Дома говорили по-немецки, мама в совершенстве владела языком и на фронте работала агитатором, призывая немцев сдаться. Дважды была ранена. После второго ранения уже работала в штабе, допрашивала пленных. В 1945 году появилась возможность уехать, и дедушка с бабушкой, воспользовавшись случаем, вернулись в Вену.

– А ваша мама?

– Мама на тот момент уже познакомилась с моим отцом.

– Как познакомились ваши родители?

– О, это очень красивая история в лучших традициях романтического кино. Папа безумно любил маму. Познакомились они на вокзале. Мама в звании лейтенанта, папа – в более высоком чине. Он был засекреченным военным и занимался очень серьезными разработками для военной индустрии. Историю их знакомства я знаю со слов отца. «Стою на вокзале, жду поезд, и вдруг вижу лейтенанта в юбке, с кудрявыми волосами, девчонка горько плачет». Мама тогда не смогла достать билет на поезд, папа помог ей и… влюбился. Когда он занимался секретными делами в Германии, они уже были женаты, и мама была в положении. Она приехала к нему в Германию, а он весь перрон усыпал розами. Представляете? Так они любили друг друга...

Папа потом тоже впал в немилость, но за него вступились серьезные люди. В лагерь, правда, он не попал, но четыре года прожил в ссылке. А мы с мамой – в Москве. Было трудно, но папа вернулся, и стало полегче.

Как вы считаете, чей у вас характер – мамин или папин?

– Скорее папин, но это если говорить о сдержанности. Мама моя – сплошные эмоции. Как говорил отец, «одно сплошное правое полушарие». (смеется)

– Давайте перемотаем ленту времени чуть-чуть вперед и посмотрим на Анну, которая стала взрослой. Как появилась модель Герулайтис, какой она была?

– Ну, как и все молодые люди, искала свое место в жизни, строила планы, мечтала. Я очень рано родила сына, и обстоятельства сложились так, что растила его одна. Потом училась на вечернем отделении, а днем работала лаборантом в обсерватории. В модели попала абсолютно случайно – его величество случай. Шла по центру Москвы, ко мне подошли две женщины и предложили поучаствовать в отборе. Раньше слово «кастинг» не употребляли, говорили «отбор», который проводил Всесоюзный дом моделей.

– Вы были очень красивой девушкой, я бы сравнила вас с французскими актрисами того времени!

– Тогда я совсем не считала себя красавицей, а вот сейчас смотрю на себя в молодости и понимаю: да, я была очень красивой. В общем, согласилась пройти отбор, и меня выбрали. Так я попала в мир моды.

– Так начался ваш путь модели?

– Да. Мир моды меня увлек. Понимаете, мода – это ведь тоже искусство, это не просто про одежду, это – творчество, художники, модельеры, образы, стиль. Я начала во многом разбираться, многому научилась. Мне нравилась моя жизнь. Нет, я не была знаменитостью, но карьера складывалась вполне успешно: на меня шили, я ездила на показы в разные страны. Это был весьма увлекательный период в моей жизни.

– Почему вы говорите, что не были известны? Вам что-то или кто-то мешал?

– Тут дело вот в чем. При внешности и всей востребованности в профессии мне было сложно в силу своего характера почувствовать себя звездой. Я абсолютно не публичный человек, не амбициозный, во мне не было напористости, огня, дерзости, а подиум – это ведь сцена, и каждый показ – выход персонажа. Мне это давалось очень нелегко. Был даже такой случай. Задумали снять фильм о моде в СССР, о моделях. Режиссер фильма увидела мое фото в журнале, пришла к Вячеславу Зайцеву и говорит: «Мне нужна она для моего документального фильма». Слава ее отговаривал, говорил, что я не подойду на эту роль. Он любил моделей с характером, а меня называли тургеневской девушкой. В итоге режиссер настояла на своем, и я снялась в том документальном фильме.

– А если бы не попали в мир моды, кем вы себя видели на тот момент?

– Я всегда видела себя в творчестве. Искусствоведом, к примеру. Но проработав в профессии несколько лет, стала сама ставить показы. Это ведь организация шоу, и мне это очень нравилось. Постепенно пробовала себя в качестве художника по костюмам, особенно здесь, в Баку, в ходе постановки спектаклей по произведениям Максуда Ибрагимбекова в Русском драмтеатре. Это мне всегда нравилось.

– Ну, раз мы заговорили о Баку, скажите: ваша встреча с Максуд беем – тоже дело случая?

– Вот вы сейчас спросили меня, и я вспомнила день, когда летела в Баку. Самолет уже шел на посадку – это был сентябрь, но еще стояла ужасная жара. И вдруг в небе появилась огромная радуга. Представляете, такая яркая, я такую больше ни разу не видела. И я подумала: это знак, что-то особенное ждет меня в Баку, что-то важное, хорошее. В тот же вечер мы познакомились с Максудом и больше никогда не расставались. Так что думаю, это был не случай, это была судьба. Наша встреча была предопределена свыше, мы должны были встретиться в этой жизни и прожить вместе 35 лет.

Для меня это были лучшие годы. Максуд порой говорил мне: «Ну почему? Почему мы встретились с тобой так поздно?». Он имел в виду, что на момент нашего знакомства у каждого за плечами уже был солидный жизненный опыт, дети. А я понимала, что мы встретились именно тогда, когда были готовы принять друг друга. В молодости вряд ли у нас что-то получилось бы: характер, ожидания, иллюзии… Именно жизненный опыт и житейская мудрость, которые пришли с годами, помогли нам не просто полюбить, а научиться понимать и принимать друг друга.

– Это была любовь с первого взгляда? Два месяца – и вы поженились…

– Не знаю, была ли это та самая любовь с первого взгляда, о которой пишут в книгах и показывают в кино. Но Максуд меня покорил с первых минут. Как личность, как мужчина. Его острый ум, тонкая ирония, чувство юмора, но самое главное – как он обращался со словом. А поженились мы так быстро – просто устали летать друг к другу (смеется). То я – в Баку, то он – в Москву. Решили: раз уж не можем друг без друга, поженимся.

– И вы сразу согласились?

– Сразу. Сын уже был самостоятельным. Я поняла, что нужна Максуду, что моя миссия – быть рядом, поддерживать его. Я чувствовала, я хотела этой жизни рядом с ним.

– Разные культуры, менталитет... Трудно было адаптироваться?

– Безусловно, Москва и Баку – а мы говорим о Баку еще того времени – во многом были разными. Но я понимала, что мой выбор стать женой Максуда предполагает перемены в моем привычном укладе. Со временем я начала понимать и традиции, и менталитет, и правила. Конечно, были и притирки, и ссоры, всякое бывало, но мы умели слышать друг друга. А это очень важно.

– Как женщине-личности, находясь рядом с мужчиной – великой личностью, не потерять себя? Как вам это удалось?

– Максуд никогда не пытался подавить во мне личность – это самое главное. Он был человеком с сильным мужским стержнем, характером, но при этом уважал мнение и взгляды другого человека. Очень не любил, когда с ним спорят, но годы спустя я научилась чувствовать, когда и как с ним разговаривать.

– Муж учил вас готовить азербайджанские блюда?

– Да, учил. Заваривать настоящий азербайджанский чай, готовить национальные блюда. И мне это все очень нравилось. Готовить, печь... У нас всегда было много гостей. Мы ведь, возможно, были первыми, кто стал жить за городом, на даче в Нардаране. Максуд любил природу, животных. Нам никогда не было скучно, даже когда мы жили обособленно. Нам хватало друг друга.

– Вы прожили вместе 35 лет. Два творческих человека, две личности... В чем секрет долгих счастливых отношений?

– Думаю, особого секрета тут нет. Первое и самое важное – любовь. Но не та первая влюбленность и страсть, которая с годами уходит, это естественно. Настоящее чувство сублимируется в нечто большее. И если это случилось между людьми, если они стали друг для друга друзьями, родными, соратниками, отношения выходят на совсем другой уровень. Это и компромисс, и уважение к личности, и умение где-то промолчать, где-то уступить. Но все это возможно только при одном условии – любви и уважении.

– Вы живете в Азербайджане уже 43 года. Вы считаете себя азербайджанкой?

– Да. Для меня нет лучшего места на земле, чем Баку. Я не могу без Баку. Мне нигде так не хорошо. Мой дом здесь, и да, я считаю себя азербайджанкой.

– Любовь к Азербайджану и Баку – это, наверное, все-таки благодаря Максуд бею?

– Да. Он безумно любил свою родину, свой город. Он просто физически не мог долго находиться вдали от Азербайджана, от Баку. Помню, когда мы выезжали, то торговались буквально за каждый лишний день. Мне хотелось где-то побыть еще, а он был непреклонен: хочу домой... Очень переживал все эти страшные события, которые начались тогда с Карабахом. Он почти 20 лет не писал прозу – только политические статьи. Очень нервничал. Я, конечно, старалась поддержать его, как могла.

– Прошло уже девять лет, как вы не вместе. Что помогает сохранять душевное равновесие?

– Первый год был для меня самым тяжелым. Но я никогда не говорю о Максуде в прошедшем времени и не называю себя вдовой. Я – жена Максуда Ибрагимбекова и останусь ею до конца своих дней. Мне помогает сейчас этот центр, который был организован и открыт благодаря Фонду Гейдара Алиева. Это мое детище, моя миссия. Мы здесь много работаем. Творчество Максуда живет и в наши дни, у нас много проектов. Сейчас активно работаем над изданием всех его произведений на азербайджанском языке. Работы много, интересных проектов тоже. Это меня и держит.

– Что для вас сегодня означает счастье?

– Счастье для меня в чашке кофе по утрам, в прогулке с моей собачкой Чучей, в запахе весны, хвои, когда я езжу за город. Счастье для меня сейчас в самых обычных мелочах. Но я, наверное, как никогда раньше стала ощущать их важность.

– Спасибо вам большое за беседу. Конечно, как было сказано на вечере в честь Максуд бея в Мугам-центре, говорить о нем можно бесконечно. И о вас тоже. Хочу спросить напоследок: если бы сняли фильм об Анне Ибрагимбековой, как бы он назывался?

– Не думала об этом никогда (с улыбкой). Но вот вы спросили, а я недавно нашла у Максуда цитату: «Будущее, созданное мечтой». Думаю, ответила бы этой фразой...

ЗАРИНА ИСМАИЛОВА ( газета Каспий)

Тайны истории, музыка и культурные связи Азербайджана и Скандинавии

Wed, 30 Apr 2025 17:56:05 +0400

Цивилизация – явление сложное, во все времена будоражившее умы человечества. Кто мы, откуда пришли, куда идем? Эти вопросы кажутся нам совершенно простыми, но ответ на них уходит корнями в туманную древность.

Все мы слышали о «колыбели цивилизации» – месте, где возникли первые города и великие культуры. Но насколько хорошо мы понимаем, откуда пришли наши предки? Каковы истинные корни народов, населявших древние земли? Одним из таких мест, где эти загадки и гипотезы обретают особую актуальность, является Азербайджан. Эта земля, полная тайн и древних культур, не раз становилась объектом изучения и споров. Азербайджан был домом для различных племен и народностей.

Одна из самых любопытных гипотез, выдвинутая норвежским исследователем Туром Хейердалом, предполагает, что связи между северными народами и древними обитателями Кавказа могут быть гораздо глубже, чем принято считать. В своих работах он указывал на сходство наскальных изображений в Гобустане с рисунками древних скандинавов и предполагал, что предки викингов могли иметь связь с Кавказом.

Исследования норвежского путешественника ставят под сомнение традиционные взгляды на происхождение народов. Сегодня мы предлагаем вспомнить визит Тура Хейердала в Азербайджан, поразмышлять о том, что он тут увидел, и как этот опыт восприняли современники.

Об этом мы беседуем с композитором Галибом Мамедовым, одним из непосредственных свидетелей того самого путешествия. Наш визави поведает о своем участии в этой экспедиции и о том, что открыл для себя и всех нас знаменитый исследователь.

Галиб Мамедов – азербайджанский и норвежский композитор, дирижер, органист, педагог – родился 19 апреля 1946 года в городе Гянджа. Окончил Бакинскую консерваторию по специальности «Композиция» в классе профессора Гара Гараева.

Автор «Оратории Албанум», балета на сюжеты Низами Гянджеви «Искендер и Нушаба». Работы Галиба Мамедова отличаются высоким мастерством и оригинальностью, сочетают в себе элементы традиционной азербайджанской музыки и западной классической традиции. Знаменитая песня «La den brenne» («Мир без тебя») переведена на все языки мира. Галиб Мамедов продолжает активную педагогическую деятельность, воспитывая новое поколение композиторов.

– Галиб муаллим, спасибо, что согласились на встречу с нами. Вы сейчас живете вдали от Азербайджана, но то, с какой душой и желанием вы откликнулись на наше предложение, говорит о том, что вы не просто хотите рассказать нам историю или ответить на вопросы...

– Спасибо, что пригласили к этому разговору. Вы правы, несмотря на то, что я давно уже живу не в Азербайджане, но душой, сердцем, своими музыкальными проектами, любой возможностью, которая подворачивается, мы с супругой Севдой ханым продолжаем рассказывать о стране, ее традициях, приводим факты нашей интересной истории.

Я считаю, что у каждого человека своя миссия в жизни. Иногда она выбирает тебя сама, и я очень рад, что мое предназначение – говорить о своей родине, чтобы как можно больше людей в мире узнали, какая она замечательная, интересная, загадочная и какие секреты хранит. Ну и, конечно, в первую очередь мы стараемся делать это через музыку. Моя супруга – тоже музыкант. А ведь все и началось с музыки, в те ужасные годы, когда армяне начали творить все свои злодеяния и хлынул первый поток беженцев. Было очень страшно...

Мои друзья-музыканты, писатели, художники – все, кого принято считать интеллигенцией, естественно, просто не могли оставаться в стороне. Мы понимали, насколько в те годы Азербайджан был бессилен. Нашу страну обижали, наш народ подвергался жестоким гонениям, но мир по-прежнему пребывал в неведении, ничего не знал о нас. Армения же кричала о себе буквально на каждом углу. Их пропаганда в те годы старалась – и надо признать, делала это очень хорошо, – чтобы мир заговорил о них как о жертве. А о нашей родине все как будто забыли, наша боль была неинтересна миру. Бессилие, с которым мы столкнулись, очень угнетало, мы хотели помочь, но не знали как.

Начало большого пути

– Вы сказали, что все началось с музыки?

– Да, это очень интересная история. Вы знаете, человека можно сравнить с музыкальным инструментом, и в каждом будет звучать своя мелодия. Настрой очень важен. Мысли как ноты потом превращаются в мелодию, которая рвется наружу. И эта музыка – твои намерения. Мое намерение нашло свой выход через случайную встречу, которая впоследствии переросла в большую дружбу, а затем в проект, и не один, благодаря чему мир начал узнавать правду об Азербайджане.

В тот знаменательный день я был в Филармонии на прослушивании своего произведения, которое исполнял камерный оркестр. Тогда в Азербайджан уже стали приезжать различные гуманитарные организации. Но скажу вам честно, далеко не все они с душой относились к нашей боли. Это я понял намного позже, когда познакомился с очень интересными людьми, которые приехали за тысячи километров, можно сказать, с другого конца света, чтобы помочь нам.

Был у меня финский друг, на тот момент мы часто общались с ним: не говорить о том, что происходило вокруг, было просто невозможно. Так вот, этот друг подошел ко мне на том прослушивании и сказал, что хочет познакомить меня с Бьеном Вегге – он прибыл в составе делегации норвежской гуманитарной помощи. Я согласился. Мы познакомились. Он знал, что я – композитор, Бьен тоже оказался музыкантом. Конечно, мы нашли множество тем для разговоров, и постепенно он буквально влюбился в нашу культуру, искусство. Я неоднократно приглашал его к себе в гости. Помню, как-то сел за пианино и с первого раза сыграл сложное музыкальное произведение Эдварда Грига. Бьен был не просто в восторге, он был сражен наповал.

– Почему?

– Потому что позже, уже когда мы поездили по Азербайджану, познакомили его с нашими музеями, историей, поэтами, писателями, он признался, что понятия не имел, насколько это древняя и богатая страна. Он проникся настоящей любовью к Азербайджану, и его чувства были искренними!

В один из приездов мы повезли его в Гянджу, где появились первые беженцы из Армении. Увидев все это, поверьте, он плакал – искренне, горько. И именно тогда Бьен сказал мне: «Галиб, нужно, чтобы мир узнал о том, какой Азербайджан. Нужно рассказать всем о вашей культуре, потрясающей, волшебной национальной музыке».

Страна, откуда мы пришли

Мы оба – музыканты. Естественно, единственное, что мы могли тогда, – это через музыку начать рассказывать миру об Азербайджане. И тогда Бьен предложил мне познакомиться с известным в Норвегии дирижером, который делал интересные музыкальные проекты о разных странах, рассказывая об их культуре. У него уже были успешные проекты с Эквадором и другими государствами, и я согласился. Так родился совместный проект под названием Landet Vi Kommer Fra – «Страна, откуда мы пришли».

– Концепция этого проекта, насколько мне известно, это своеобразная встреча двух культур двух сестер спустя тысячелетия. Культурный микс представлял собой синтез фольклорной музыки – норвежской и азербайджанской?

– Да, Азербайджан – место встречи двух культур: Восток-Запад, вертикаль-горизонталь. Кстати, это стало темой дипломной работы моей супруги. Мы даже диск выпустили. Но чтобы привлечь внимание к нему, нам нужно было участие наших исполнителей, на тот момент очень популярных. Так в проект были приглашены Бриллиант Дадашева и Ильгар Мурадов. Но знаете, суть этого проекта изначально заключалась в том, чтобы показать миру, что несмотря ни на что Азербайджан не сломлен духом. Понимаете, это было очень важно! Наш проект нес в себе позитив, надежду, свет – через искусство, безусловно.

– Как европейская публика восприняла этот проект?

– Очень восторженно! Ну, безусловно, как и любое произведение искусства, как любое новшество, оно сталкивается с критикой. Наш проект не стал исключением. Критика со стороны некоторых норвежцев имела место, и это вполне нормально, но в целом проект оказался очень успешным.

Тур Хейердал едет в Азербайджан

– Как получилось, что вы вдруг познакомились с Туром Хейердалом?

– Мой друг Бьен глубоко заинтересовался историей Азербайджана. Мы хотели познакомить его с академиком Зией Буниятовым. К сожалению, встреча так и не состоялась, но в дальнейшем Вегге познакомился с Фаридой Мамедовой, его ученицей.

Так вот, Бьен настолько увлекся историей нашей страны, что собрал в Баку массу материалов, и уже в Норвегии написал книгу об Азербайджане, о тех ужасных годах, о Карабахской войне, беженцах. Вы представляете, человек другой культуры, другого вероисповедания так проникся нашей болью, что не смог остаться в стороне.

Беседуя с ним в очередной раз, мы задумались: а что еще можно сделать? Мы понимали, что важно привлечь кого-то очень известного, кого знает весь мир, к чьему мнению прислушиваются. Так появилась идея пригласить в Азербайджан Тура Хейердала.

Здесь важно отметить, что этот путешественник и археолог с мировым именем давно интересовался Азербайджаном, его всегда манила наша страна. Он считал, что здесь скрыто множество тайн и загадок, которые могли бы пролить свет на важные вопросы. Он был очень заинтересован в изучении миграции народов, древних племен и цивилизаций.

Тур Хейердал приехал в Баку через норвежский фонд гуманитарной помощи. Встретили его очень хорошо, Гейдар Алиев тепло и радушно принял делегацию. Все было организовано на высшем уровне.

Вы, возможно, слышали, в Норвегии есть древняя книга, своего рода сборник эпосов и преданий Снорре. В ней подробно рассказывается о древних скандинавских племенах, их вожде Одине и земле Азер, откуда, возможно, эти племена и пришли. По словам самого Тура, как позже он уже рассказывал нам лично (моя супруга была его переводчицей): «Я просто открыл карту мира, проследил путь, описанный в этих эпосах, и это привело меня к землям современного Азербайджана». Ну а когда посетил Гобустан и увидел эти рисунки, он был просто поражен! Конечно, как настоящий ученый, Тур был в восторге от такого открытия.

– Так возникла гипотеза, что Один и его племя могли жить в районе Гобустана, а затем на лодках направиться на север?

– Может быть так, а возможно, наоборот, они путешествовали с севера на юг. Кстати, по этому поводу тоже есть интересная история. Тур Хейердал познакомился с Фаридой Мамедовой, отличным специалистом в области истории древней Кавказской Албании. Конечно, его интересовала и эта тема. Но как-то раз, рассказывая о викингах и своей гипотезе, Тур Хейердал привел в пример фразу из книги Снорре, которая переводилась как «дорога с севера». Но поскольку это был древний язык, то и перевод мог быть неоднозначным. Фарида ханым в шутку заметила, что эта фраза вполне могла означать и «дорогу на север». Впрочем, как бы там ни было, факт, что у древнего Азербайджана были связи с древними скандинавскими племенами, подтверждается многими данными. Казалось бы, такие разные народы, разные культуры, разные религии, но вы и представить себе не можете, сколько общего!

– Например?

– Музыка, фольклор, слова... И вот что самое интересное: в Норвегии официально признано всего две группы крови – «A» и «B». Так вот, группа «B» так и называется – «кавказская».

– Каким вы запомнили Тура Хейердала?

– Он был очень простым, душевным, добрым человеком. Мне вспоминается случай. Произошло это во время раскопок в селе Киш, когда начались работы по восстановлению древней Албанской церкви. Мы с женой тогда являлись советниками по вопросам культуры и интеграции при NHE – норвежской гуманитарной организации. Присутствие на раскопках входило в мои прямые обязанности. Помню, Тур Хейердал вышел на улицу, а там росло огромное старое дерево с очень толстым стволом. Подошел он к нему, обнял и стал разговаривать с ним. В тот момент он был так умиротворен! Заметив меня, сказал: «Галиб, вот моя истинная религия! Вот во что я верю – в природу, ее силу, мощь, чистоту. Я верю и поклоняюсь Вселенной, ее чудесам и загадкам».

– Известно, что во время реставрации Албанской церкви в Кише происходили разного рода события. Расскажите об этом. Ведь именно там при раскопках нашли останки людей, которые по своему телосложению и внешности очень напоминали викингов. Это ведь тоже могло подтвердить гипотезу Тура Хейердала?

– Лично я стал свидетелем очень интересного момента. Мы раскопали очередное погребение, и при вскрытии его все были поражены. Это была могила молодой девушки, и по тому, как она была одета, по ее украшениям, можно было предположить, что это невеста. А странность заключалась в том, что тело, одежда, волосы – все полностью сохранилось, пока мы не вскрыли гроб. Потом буквально на глазах тело начало разлагаться...

– Говорят, армяне и тогда усиленно чинили препятствия восстановлению церкви?

– И не только... В состав делегации даже просочились армяне, мы узнали об этом позже. Они всячески препятствовали работам. Вплоть до того, что раскопки должны были идти в глубину, слой за слоем, но нам не разрешили дойти до самого нижнего слоя, который датировался приблизительно 506 годом до Рождества Христова. Нас остановили на пласте XII века. Много было неприглядного…

– Вы упомянули, что в те годы в Азербайджан приезжало много гуманитарных миссий из разных стран, но именно Норвегия пропустила нашу боль через себя, искренне хотела помочь не только беженцам, но и поддержать в борьбе с армянской пропагандой, рассказать миру правду о нас... Можно ли полагать, что гипотеза Тура Хейердала имеет серьезные основания – что на генетическом уровне, несмотря на внешние различия, мы имеем общий код?

– Я думал об этом и сам не раз задавался таким вопросом. Да, именно норвежцы как никто другой искренне и с душой помогали нам в тот момент. Когда мы возили их по лагерям первых беженцев, они не просто привозили продукты или медикаменты. Я видел, как женщина-волонтер из делегации, бережно омывая обожженные ноги пожилой азербайджанке, горько плакала, и слезы текли ручьем... И таких актов милосердия и искренности было очень много.

Бьен Вегге издал в Норвегии книгу с фотографиями, в которой очень подробно рассказал о том времени. Я был живым свидетелем тех событий и могу подтвердить: все было именно так.

Могло ли служить причиной такого сопереживания древнее родство, мог ли генетический код сыграть свою роль? Думаю, мог… Увы, мы не знаем точного ответа на этот вопрос.

– Чем бы вы хотели завершить нашу беседу?

– Наверное, мыслью о том, что наша страна имеет очень древнюю и интересную историю и хранит множество тайн. Изучать ее, находить следы ее существования (Азербайджан упоминается в разных древних писаниях начиная с Ветхого Завета, в скандинавских сагах и т.д.) – это миссия, которую возложили на нас.

Мне очень хочется, чтобы молодые ученые, наше будущее поколение, интересовались этими загадками, рассказывали об Азербайджане миру. Ведь как сказал наш общенациональный лидер Гейдар Алиев на одной из встреч с интеллигенцией в те тяжелые годы: «Азербайджан засияет как солнце на весь мир!». И эти слова лично для меня и моих друзей стали заветом. Мы сделали многое, и конечно, пока я жив, буду продолжать делать все возможное, чтобы Азербайджан сиял ярче и ярче.

Мы, как государство, в лице нашего Президента Ильхама Алиева добились в этом вопросе очень многого, проделана колоссальная работа. Но я считаю, что рядовые граждане, любящие свою страну и считающие себя патриотами, должны вносить свой вклад в этот завет. Я люблю свою родину, горжусь своим происхождением, историей, богатством культуры. Я рад, что мне посчастливилось родиться именно на этой удивительной земле и что судьба дала мне возможность внести пусть и небольшой, но все же вклад, который помог в те ужасные годы рассказать миру об удивительной стране – Азербайджане.

Ну и, конечно, я благодарен своим друзьям, соратникам и своей супруге, которая прошла этот путь рядом со мной и очень помогала.

материал предоставлен газетой Каспий.

ЗАРИНА ИСМАЙЛОВА