Культура и стиль - Последние новости, самые актуальные события в Азербайджане и мире на новостном сайте TuranMedia.az.

Культура и стиль - Последние новости, самые актуальные события в Азербайджане и мире на новостном сайте TuranMedia.az. https://turanmedia.az/ Культура и стиль - Последние новости, самые актуальные события в Азербайджане и мире на новостном сайте TuranMedia.az. true https://turanmedia.az/medeniyyet/3068-maria-corina-machado-nobelevskiy-priz-na-ladoni-no-ceremoniyu-propustit.html Redaktor Культура и стиль , Общество, В мире Wed, 10 Dec 2025 16:53:08 +0400

Norwegian Nobel Institute подтвердил, что Machado находится «в безопасности» и на пути в Осло — однако сама церемония вручения Nobel Peace Prize 2025‑го она пропустит. Вместо неё награду примет её дочь.

В октябре 2025 года Machado была удостоена премии «за её неустанную работу по защите демократических прав венесуэльцев и стремление к справедливому и мирному переходу от диктатуры к демократии».

Комитет подчеркнул, что она стала символом гражданской храбрости в Латинской Америке — способной объединить оппозицию и вести борьбу за свободу несмотря на репрессии и угрозы.

Почему она не сможет присутствовать

Machado давно скрывается — с августа 2024 года, после жёсткого давления со стороны властей её страны. После спорных выборов и отказа допуска к участию в них, против неё были выдвинуты обвинения, и она была вынуждена уйти в подполье.

Накануне церемонии была отменена пресс‑конференция, на которой ожидалось её публичное появление впервые за 11 месяцев. Организаторы заявили, что они «в тёмном» относительно её местонахождения.

По данным Института, несмотря на то, что Machado «сделала всё возможное, чтобы приехать», она просто не успевает — путь проходит в условиях «экстремальной опасности».

Кто будет вместо неё

Её награда будет получена на церемонии её дочерью Ana Corina Sosa Machado, которая прочтёт речь, подготовленную Machado.

Нобелевский институт отметил, что несмотря на отсутствие самой лауреатки на церемонии, признание её заслуг остаётся неизменным.

Почему это символично — и что это значит

Случай с Machado напоминает, что даже международные награды всё больше пересекаются с политическими репрессиями, безопасностью и страхом: люди, награждённые за борьбу за свободу, иногда не могут лично получить признание.

Это подчёркивает, что выбор лауреатов — не просто символ, но и риск, который несут те, кто остаётся против режима. Machado — живое доказательство, что демократия, права человека и личная безопасность всё чаще оказываются на острие конфликта.

Для мирового сообщества — сигнал, что внимание к Венесуэле и другим странам с репрессиями должно оставаться: защита прав человека и международные нормы важны даже больше, когда тех, кто их отстаивает, преследуют.

]]> true https://turanmedia.az/medeniyyet/3057-mir-italyanskiy-pevec-sandro-dzhakobbe-umer-na-76-m-godu-zhizni.html Redaktor Культура и стиль , Общество Tue, 09 Dec 2025 14:52:40 +0400

Итальянский певец Сандро Джакоббе умер в Генуе в возрасте 75 лет. Об этом сообщила газета Il Sole 24 Ore со ссылкой на источник, близкий к семье артиста.

«Более 10 лет он мужественно боролся с опухолью», — отметили в издании.

Джакоббе был известен своими хитами, такими как Signora mia и Gli occhi di tua madre, которые в 1970–1980-х годах долгое время занимали высокие позиции в национальных и международных чартах. В последние годы он жил в Сан-Сальваторе-ди-Когорно, где также присоединился к национальной сборной певцов.

]]> true https://turanmedia.az/dunya/3054-arheologi-obnaruzhili-40-tys-monet-rimskoy-epohi-vo-francii.html Redaktor В мире, Культура и стиль , Общество Tue, 09 Dec 2025 14:36:04 +0400

Археологи недавно нашли более 40 тыс. римских монет в ходе раскопок в деревне Сенон на северо-востоке Франции. Сокровища были найдены в трех керамических сосудах, закопанных примерно 1,7–1,8 тыс. лет назад. Об этом 8 декабря сообщил журнал Popular Science.

Как уточняется, Сенон был важным городом кельтского племени медиоматрики, которое проживало на территории нынешней Северной Франции во времена Галльских войн, когда Юлий Цезарь завоевал части современной Франции, Бельгии и Швейцарии с 57 по 50 гг. до н. э.

Монеты были похоронены в трех крупных керамических сосудах, называемых амфорами. Команда ученых из Национального института превентивных археологических исследований (INRAP) предполагает, что находка датируется концом III века и первым 10-летием IV века н. э., но точные даты пока не известны.

]]> true https://turanmedia.az/medeniyyet/3045-v-avstrii-predstavili-kameyu-s-meduzoy-gorgonoy-vozrastom-19-tys-let.html Redaktor Культура и стиль , Общество Fri, 05 Dec 2025 13:38:22 +0400

Во время раскопок в австрийском Гальштате летом текущего года археологи обнаружили маленький камень, представляющий собой искусно вырезанную камею с изображением головы Медузы. Это открытие бросает новый свет на присутствие Рима в Альпах. Об этом 5 декабря сообщил журнал Arkeonews.

Камея датируется II веком н. э. Главный археолог Стефан Тракслер назвал изделие одной из «важнейших находок римской эпохи в регионе». Камея вырезана из агата черно-белых полос и, скорее всего, была изготовлена в Аквилее — римском культурном и торговом центре на севере Адриатического моря. Археологи предполагают, что она когда-то украшала ожерелье богатой римлянки.

Изображение на камее представляет собой Горгонейон — голову Медузы с крыльями и змеями вместо волос. В греческой и римской традиции этот мотив был символом защиты от зла и часто встречался на ювелирных изделиях, оружии, зданиях и священных предметах.

Камея привлекла внимание местных жителей, ученых и посетителей после того, как ее представили 8 декабря в Центре культуры и конгрессов Гальштата. Уточняется, что с 2026 года ценность представят в новом постоянном экспозиционном зале. Как утверждается, открытие данной находки позволяет заглянуть в богатую историю региона и понять, как древние римляне связаны с этой культурой.

Несмотря на крошечный размер, камея с Медузой несет в себе огромную историческую ценность, которая проливает свет на римское мастерство, дальнюю торговлю, местное процветание и глубокие исторические слои, скрытые под поверхностью Гальштата. Это открытие напоминает, что даже самые маленькие артефакты могут рассказать важные истории, сохранившие многовековую память.

]]> true https://turanmedia.az/edebiyyat/3017-v-mezhdunarodnom-novostnom-pole-perestanovki-v-korolevskih-krugah-chlen-korolevskoy-semi-lishen-titulov-informaciya-o-sootvetstvuyuschih-resheniyah-publikuetsya-2-dekabrya.html Redaktor Общество, Культура и стиль , Манжета Tue, 02 Dec 2025 09:47:08 +0400

2 декабря во многих мировых монархиях этот день стал информационно напряжённым: в международных новостных лентах появилась подтверждённая информация о том, что один из членов королевской семьи был официально лишён сразу нескольких титулов. Решение отражено в государственных документах и заявлениях придворных структур, что делает его окончательным.

Хотя подробности и контекст различаются в зависимости от источников, сама новость стала заметным событием в мировом медийном пространстве — перестановки в королевских домах всегда вызывают повышенное внимание общественности и аналитиков.

Что известно на данный момент

Согласно опубликованным 2 декабря документам:

титулы одного из представителей королевской семьи были аннулированы;

изменение статуса вступает в силу немедленно;

в официальных формулировках подчёркивается, что решение принято «в интересах института монархии» и «в соответствии с внутренними протоколами».

Публикуемые документы сопровождаются объяснениями о необходимости «поддержания репутации королевского дома» и «обновления структуры обязанностей внутри семьи».

Реакция общественности и экспертов

Новость вызвала широкий резонанс в международных СМИ. Комментаторы отмечают, что подобные решения всегда носят весомый символический характер:

они отражают стремление королевских домов модернизировать образ и управлять репутационными рисками;

демонстрируют готовность придерживаться строгих стандартов поведения и ответственности;

нередко сопровождаются внутренними реформами или перераспределением обязанностей между наследниками и старшими членами семьи.

Политологи и специалисты по монархическим институтам подчёркивают, что лишение титулов — шаг редкий, требующий длительных консультаций и взвешивания последствий.

Международный политико-медийный контекст

Событие произошло на фоне:

растущей прозрачности европейских и азиатских монархий,

усиливающейся критики публичных фигур в соцсетях,

общего тренда на обновление королевских институтов для адаптации к XXI веку.

Эксперты считают, что в ближайшие месяцы можно ожидать новых структурных изменений, связанных с оптимизацией расходов на королевские семьи, обновлением представительских функций и усилением контроля за публичной деятельностью членов монархии.

Что дальше

Королевский дом планирует опубликовать дополнительные разъяснения в ближайшие дни. Также ожидается:

перераспределение обязанностей между действующими членами семьи;

корректировка официального протокола;

обновлённый график общественных мероприятий.

]]> true https://turanmedia.az/medeniyyet/2828-svoboda-byt-soboy-cezar-mamedov-o-smysle-tvorchestva.html Redaktor Культура и стиль , Интервью, Манжета Sat, 09 Aug 2025 13:33:24 +0400

Творчество – это не только краски и линии. Это целый мир, в котором живут воспоминания, впечатления и тайные смыслы. В беседе с художником Цезарем Мамедовым мы попытались приоткрыть завесу над миром, где рождаются его работы.

Художник и исследователь Цезарь Мамедов родился в Баку. Выпускник художественного училища им. А.Азимзаде и Московского художественного института им. В.И.Сурикова. Работал в жанре живописи и графики, принимал участие в выставках в Азербайджане и за рубежом. Его работы хранятся в частных коллекциях и музейных собраниях. Сегодня Цезарь Мамедов продолжает творческую деятельность, сочетая традиционные техники и авторский стиль.

– Вы долгое время живете за пределами Азербайджана – что для вас сегодня значит понятие «дом»?

– В целом мой дом здесь, в Баку. Да, действительно, я часто бываю за границей – в основном из-за выставок и творческих проектов.

– Все мы родом из детства. Какое ваше самое яркое воспоминание?

– Когда я возвращаюсь мыслями в детство, самые теплые и яркие воспоминания связаны с тем, как я вместе с отцом, Сакитом Мамедовым, ходил в его мастерскую. Проводить там целые дни, рисовать рядом с ним, ощущать атмосферу творчества – для меня это было настоящей сказкой. Именно в те моменты зародилась моя глубокая связь с искусством. Мама тоже была художницей – мастер по коврам. Она всегда поддерживала меня, помогала развивать вкус и мастерство. Ее забота и вера в меня сыграли важную роль в моей жизни.

Еще одно яркое воспоминание из детства – общение с друзьями моего отца. Каждый из них был очень яркой фигурой в культурной жизни Азербайджана: Таир Салахов, Тогрул Нариманбеков, Омар Эльдаров, Беюкага Мирзазаде... Слушать их, быть рядом, наблюдать – это вдохновляло меня мечтать, взрослеть, искать свое место в будущем.

– У вас есть молодость, талант, успешность – окружающие воспринимают вас как человека, создающего прекрасное. А что для вас означает быть художником?

– Для меня это образ жизни. Умение наблюдать за миром, чувствовать ритм города, ностальгию тихих улиц, видеть историю, скрытую даже в обычном окне. Художник – это человек, который может говорить на языке визуальных ощущений. Я думаю кистью, дышу красками. Бываю то спокойным, то эмоциональным, но всегда иду за внутренним голосом. Быть художником – значит находить гармонию в хаосе и пытаться услышать тишину сквозь шум повседневной жизни.

– Как вы определяете себя сегодня: художник, исследователь, бунтарь или, может быть, наблюдатель?

– В каждом из этих определений я нахожу что-то близкое. Но сегодня прежде всего ощущаю себя «наблюдателем». Мне нравится улавливать невидимые детали, игру света и тени, чувства, скрытые за звуками и тишиной. Наблюдать – для меня это значит одновременно исследовать и чувствовать. Иногда я – художник, иногда – исследователь, а иногда – душа, которая превращает внутренний бунт в цвет. Я молчу и смотрю. Потому что иногда один взгляд бывает глубже, чем целая недосказанная история.

– Вы выросли в семье художника – как это повлияло на ваше мировоззрение?

– Для меня это было настоящей школой. С раннего детства я жил в атмосфере искусства, и творчество моего отца было частью повседневной жизни, это и сформировало мое мировоззрение. Конечно, каждый творческий человек в какой-то момент ищет свой собственный путь. Я тоже задавался вопросами: кто я, на каком языке хочу говорить в искусстве? Но это никогда не было желанием уйти от отца. Наоборот, он был моим первым учителем, и я построил свой путь на основе, заложенной им. Его отношение к искусству вдохновляло меня, но я никогда не подражал ему. Однако сохранял то вдохновение, которое стало моей силой.

Со временем я понял, что мой путь совсем иной – он идет изнутри, от сердца. Я верю, что в искусстве самое ценное – искренность. Когда художник говорит от сердца, рождается истина. Мой отец был моим первым наставником, и именно это дало мне силы построить свое собственное путешествие. В этом – моя свобода.

– Ваши работы зачастую несут в себе элемент тайны, загадки. Что вас питает – эмоции, история, философия?

– Меня питает нечто большее, чем один источник. Искусство для меня связано с эмоциями, памятью и внутренним поиском одновременно. Эмоции – это начало, без чувств не бывает искусства. Но одних чувств недостаточно – и здесь подключаются история и философия. Меня всегда волновали вопросы: что такое время, о чем говорит пространство, что сохраняет и что забывает человеческая память? Я не ищу ответы – я живу с этими вопросами и перевожу их на язык цвета, формы и ритма. А мифы и символы – это эхо моих размышлений. Иной раз под образом города скрывается целый духовный пласт, а пустая улица становится сценой моего внутреннего диалога. Для меня искусство – это клавиатура, на которой можно сыграть то, что невозможно увидеть, но можно почувствовать.

– Есть ли тема, к которой вы возвращаетесь снова и снова, пусть даже неосознанно?

– Темы находят меня – не я их. Речь иногда идет о форме, иногда – о ритме, скрытом внутри цвета. Я не планирую заранее, какую тему буду писать – внутри меня просто есть направление, и оно само ведет меня. Проходят месяцы, годы – и я замечаю, что какой-то мотив возвращается. Но уже в другом качестве, в иной атмосфере. Это своего рода диалог: тема та же, но сам я меняюсь. Каждый раз – новый взгляд, другое чувство. Для меня возвращение к одной и той же теме – не повторение, а углубление.

– Можно ли сегодня быть свободным художником – когда все продается, оценивается, оформляется в бренды?

– Свобода для меня – не отчитываться перед кем-то, а слушать свой внутренний голос. Сегодня можно оставаться свободным, но для этого нужно понимать ожидания окружающего мира. Если хочешь быть «свободным художником», сначала осознай степень своей свободы. Если свобода для тебя – это говорить не ложью, а своим языком, будь готов к тому, что тебя не всегда поймут. Если свобода – это отказ от компромиссов, ты должен принять, что путь в искусстве будет порой одиноким и трудным. Для меня это – не спешка, а умение слушать свой внутренний голос. Стать брендом, быть на виду – это не про свободного художника. Но иногда, чтобы донести свое искусство до людей, необходим диалог с системой. Главное – чтобы ты управлял этим диалогом, а не он – тобой.

– Как изменилась ваша манера и восприятие мира за последние 10 лет?

– В первые годы творчества я часто задавался вопросами: чего я хочу, на каком языке должен говорить, как выглядеть? Каждая картина была поиском, я вел кисть инстинктом, чувствами. Со временем мой путь прояснился. Теперь я знаю, что люблю, к каким чувствам хочу прикоснуться, какую тишину нарушить.

За последние 10 лет изменились мой взгляд и стиль – композиции стали яснее, мазки кисти – более уверенными, выбор – осознанным. После экспериментов мой язык заговорил – теперь я не доказываю, а выражаю. А это куда сильнее!

– Жить вдали от родины – это потеря корней или поиск новых? Чувствуете ли вы себя частью азербайджанской культурной среды?

– Это ни в коем случае не потеря корней, а возможность еще больше приблизиться к ним. Хотя я живу здесь, в Баку, никто не знает, где окажусь завтра. Возможно, останусь здесь, а может, уеду далеко. Но где бы я ни был, я дышу Азербайджаном. Каждая моя работа, каждый мой успех несет имя этой земли. Азербайджан для меня – это состояние души, источник вдохновения и большая ответственность. Даже если какая-то галерея где-то в мире представляет мои работы – в этом обязательно есть нечто азербайджанское. Я чувствую себя не просто частью этой культуры, а ее носителем. Потому что культура – не только прошлое, это то, что продолжается благодаря тем, кто живет сегодня. И я горжусь, что являюсь одним из них.

– Если бы вас попросили создать выставку, посвященную Азербайджану, что бы стало ее темой?

– «Между Землей и Богом». Эта выставка исследует треугольник взаимоотношений между человеком и родиной, родиной и Творцом. Если земля – материальна, а Бог – метафизичен, то искусство стоит как раз между ними. Оно – мост от души к корням и от корней к свету.

– Какую роль сегодня играет художник в мире, где новости и алгоритмы формируют мышление быстрее, чем картины и стихи?

– В современном мире художник – это одна из немногих крепостей тишины и медлительности. Алгоритмы требуют скорости, новости – сенсаций. Но искусство все еще зовет смотреть, заставляет остановиться, задуматься. Художник – это тот, кто несет смысл в информационном хаосе.

Он предлагает язык, идущий от духа – это ответ на человеческое состояние, которое невозможно измерить. У искусства нет скорости, у него есть глубина.

– Вы сталкивались в жизни с непониманием или искажением своей личности? Как вы с этим справлялись – молчанием или через искусство?

– Моя личность не сформирована извне, а значит, и изменить ее извне невозможно. Она складывалась со временем трудом и тихими победами. Если кто-то меня неправильно понимает, это его взгляд, не мой. Я никогда не менял свой путь ради того, чтобы быть замеченным.

– Что вы никогда не нарисуете?

– Я всегда держался подальше от тем насилия, крови и негатива. В искусстве ищу позитив, размышление, внутреннее спокойствие. Хочу, чтобы каждый находил в моих работах что-то свое – романтику, ностальгию или чувство уюта. Например, дождливый городской пейзаж одному может показаться грустным, а другому – мягким и поэтичным. Для меня искусство как воздух: оно меняется, но никогда не становится тьмой.

– Какую самую важную истину вы поняли о себе благодаря искусству?

– Искусство научило меня тому, что найти себя – это не результат, а процесс. С каждым новым произведением я открываю новую грань чувства, которое, казалось бы, уже знал. Искусство для меня – не зеркало, а окно, ведущее в глубину. И самая важная истина в том, что я меняюсь, но остаюсь целостным.

– Критики часто воспринимают ваши картины как отражение «поэтического реализма» – где-то между Эдвардом Хоппером и Дэвидом Хокни…

– О, это великие художники! Услышать свое имя в таком контексте – знак уважения для меня. Да, у нас общая приверженность реализму. Но, откровенно говоря, я не ощущаю себя частью такой параллели. Темы моих работ, чувство цвета, угол зрения и внутренний ритм идут совершенно другим путем. Это сравнение интересно, но я последовательно строю свой собственный путь.

– Были ли отзывы, которые вас удивили или озадачили?

– Да, некоторые отзывы удивляют меня. Порой люди находят в моих работах то, о чем я даже не подозревал. Но мне это не чуждо, ведь в искусстве каждый взгляд рождает новый смысл.

– В ваших полотнах ощущается нежность и свет – как у Хокни, но пишете вы более свободным мазком. Над чем вы работали в технике, чтобы выйти из-под влияния или сохранить свой авторский «отпечаток руки»?

– Я учился не только у тех, кто был в моей семье, но и у признанных мастеров мира. От каждого взял что-то свое – технику, композицию, чувство цвета, угол зрения. Но сегодня я уже не просто повторяю, а пропускаю это через себя и выражаю на своем языке. Это отличие – не моя цель, оно исходит изнутри. След кисти у меня – инстинкт, а не заранее выстроенный план.

– Многие отмечают, что вы уходите от тональной глубины Таррелла и выходите к чистой поверхности света – это сознательный шаг или просто ваше внутреннее чувство композиции?

– Этот переход не был запланированным, но и случайным его не назовешь. Со временем я понял, что говорить через свет – для меня путь более естественный и честный. Понимание глубины тона – это этап, и я тоже прошел его. Но со временем увидел, что, работая со светом, я не утяжеляю эмоции, а наоборот, раскрываю их. Это изменение – не техническое, а внутреннее ощущение. И оно проявилось в моей кисти.

– Критики иногда сравнивают ваш подход с техникой вашего отца, особенно это касается цвета и ритма мазка…

– Я всегда говорил, что моим первым и главным учителем был отец. Благодаря ему я обрел чувство цвета, понимание композиции и любовь к искусству. Но в 19 лет я начал искать свой собственный путь. Это не было продуманным решением – просто внутренняя необходимость. Потому что Сакит Мамедов – уже сформировавшийся художник с именем и своим стилем. Я не хотел продолжать его путь – хотел найти свой. В искусстве у каждого человека должен быть свой взгляд, свой голос, свой язык. Только когда говоришь на своем языке, становишься по-настоящему оригинальным. Я считаю, что подражание – отказ от самого себя. Я всегда писал, чтобы выразить себя, и все еще иду этим путем.

– Есть ли художник, чей мир вам особенно близок?

– Среди художников не из моей семьи таких несколько: Клод Моне, Ван Гог, Густав Климт... Их невероятная техника, прекрасное чувство цвета, необычный взгляд на мир – все мне очень близко. Возможно, именно поэтому в моих работах так часто появляются образы города, воды, архитектуры. Это не просто визуальный интерес – для меня это внутреннее соучастие.

– Вы создали яркий стиль и вместе с тем не хотите становиться звездой арт-маркета. На какие компромиссы вынуждены были пойти, чтобы остаться собой?

– Я никогда не стремился стать звездой арт-рынка. Для меня главное – не выделиться, а быть прочувствованным. Мое искусство – одновременно и внутренняя свобода, и ответственность. Главное – чтобы не искусство несло тебя, а ты – его.

– Когда вы в последний раз плакали – от боли или от красоты?

– Слезы для меня – редкое, но ценное состояние. Они рождаются скорее от тишины и силы красоты. Иногда это происходит из-за простой, но глубокой музыки Эрика Сати или Шопена. В такие моменты слезы становятся свободой – без слов.

– Что вас утомляет в мире людей и что способно удивить и зажечь?

– Больше всего меня утомляют искусственные поступки. Поверхностные отношения, жажда сиюминутного результата, стремление оценивать человека не по искусству, а по статусу – все это утомляет. К счастью, есть поводы и для радости – искренние, ничего не требующие, говорящие не шумом, а из глубины. А зажигает меня подлинность творческого духа человека, вложившего душу в искусство, это чувствуется сразу. И это дает мне сильнейшую мотивацию.

– Если бы вы могли отправить письмо себе 17-летнему, что бы написали?

– «Ничего не меняй. Ты ко всему придешь в свое время».

– Что выбрали бы – быть услышанным миллионами или быть понятым одним человеком, но полностью?

– Для меня понимание одного человека ценнее, чем молчаливые взгляды миллионов. Потому что глубина – она не в количестве, а в понимании. Но самое важное – Бог. Если Всевышний понимает меня, все остальное не имеет значения.

– И наконец: если бы одна из ваших картин могла остаться в вечности, пережив века, какую бы вы выбрали?

– Если одна моя работа должна остаться в вечности, то решать это не мне, а самой вечности. Мое дело – создавать, а какая картина останется – покажет время и сама жизнь. Когда я пишу, не думаю о будущем – живу моментом. Если какое-то из моих произведений пройдет испытание временем, значит, в нем была истина.

ЗАРИНА ИСМАЙЛОВА

]]> true https://turanmedia.az/medeniyyet/2827-tretiy-smysl-mezhdu-dvumya-kadrami.html Redaktor Культура и стиль , Интервью, Манжета Sat, 09 Aug 2025 13:25:10 +0400

Мир меняется с такой бешеной скоростью, что не успевает устояться ни вкус, ни мысль. Мы становимся заложниками индустрии, которая перемалывает все на ходу, и вместе с формой исчезает содержание. Об этом и многом другом беседуем с талантливым азербайджанским кинорежиссером Руфатом Гасановым.

Мы встретились в небольшом кафе в Старом городе, где стены помнят больше, чем могут рассказать, где шум улиц чуть приглушен, а разговоры текут рекой. Руфат Гасанов пришел налегке – без пафоса, без позы. Он сел напротив, заказал фруктовый чай, и наша беседа сразу вышла за рамки интервью. Это была не просто встреча с режиссером. Это была беседа с человеком, который умеет видеть подоплеку событий и явлений – в городе, в жизни, в кино.

– Учитывая ваш плотный рабочий график и частые разъезды, нам нелегко было договориться о встрече...

– Спасибо за приглашение.

– Вы – молодой азербайджанский режиссер, который уже заявил о себе довольно громко. Ваш последний художественный фильм стал победителем международного кинофестиваля в Сараево и был выдвинут от Азербайджана на премию «Оскар» как лучший зарубежный фильм. Вы – многогранная личность, даже успели чиновником поработать в Министерстве культуры. Но остались художником, решили снимать кино. А с чего все началось?

– Со счастливой случайности, как и все хорошее в жизни. Поступил в США на бакалавриат, случайно взял театральный класс – понравилось. Потом – курс «Экранизация Шекспира в кино», понравилось еще больше. Впервые снял короткометражку – наивно, но с каким-то внутренним азартом. И понеслось...

– А театральным режиссером никогда попробовать не хотели?

– Нет, почему же… Первое образование у меня, по сути, театральное. Играл в университетском театре, ставил постановки. Это смежные дисциплины: театр учит выстраивать мизансцену, работать с актером. Но он же в каком-то смысле и ограничивает. В театре слишком многое зависит от присутствия – актерского, зрительского. Все держится на прямом контакте. А мне ближе дистанция, монтаж, третий смысл между двумя кадрами. Просто кино для меня оказалось более точным способом говорить о том, что словами не всегда передашь.

– Давайте вернемся к вашей истории, когда вы взяли в руки камеру и поняли, что кино теперь – это ваш путь…

– На факультете у меня был друг – турок по имени Джем Куртулуш. Он снимал студенческое кино, хотя учился на факультете немецкой филологии. В университете имелся офис, где можно было бесплатно брать технику – камеры, свет и прочее. Как-то профессор попросил меня сходить туда и взять камеру, чтобы записать лекцию. Пришел, а сотрудница этого офиса спрашивает: «Ты тот самый турок, что кино снимает?». Я почему-то ответил: «Да, это я»... И вот иду обратно с камерой и думаю: во-первых, зачем соврал? А во-вторых – почему, собственно, я не снимаю кино? В ту же неделю написал сценарий – довольно претенциозный, и снял Джема в главной роли. А потом – монтаж. И тут я впервые почувствовал: вот это – мое!

– Почему не остались в Америке, практически в шаге от Голливуда? Никогда не хотелось заявить о себе как режиссере?

– После университета переехал в Нью-Йорк и устроился в Vice Media, где креативным продюсером тогда был Спайк Джонз. Это был интересный опыт, но довольно быстро стало ясно: рост в той системе очень долог. А я был молод, нетерпелив и не склонен к ожиданию. Хотелось поскорее проверить себя в деле.

– И вы вернулись на родину?

– Да, в 2010 году вернулся в Баку. Почти сразу кто-то посоветовал подать заявку в летнюю киношколу ВГИК. Я прошел отбор. В рамках программы нужно было снять короткий документальный фильм. Снял. В результате фильм получил специальный приз жюри. Честно говоря, сама история вокруг создания этого фильма – отдельный сюжет. Фестиваль проходил в Ростовской области, и тема крутилась вокруг юга России. Ну что обычно приходит в голову? Шолохов, «Тихий Дон», группа «Каста»... Решил: раз это первое, что пришло в голову мне, значит, придет и всем остальным. Начал копаться в интернете и случайно наткнулся в Википедии на статью о «Подвале поэтов» в Газетном переулке – странное богемное место в Ростове начала XX века, завсегдатаями которого были Велимир Хлебников, Евгений Шварц, футуристы, поэты-«ничевоки». Даже Клементина Черчилль, если верить источникам, успела там побывать. А дальше – типичная история пространства, в котором культура больше не нужна.

С приходом советской власти подвал последовательно трансформировался: сначала в публичный дом, потом – в казино, и наконец – в общественный туалет. Это и стало темой моего документального фильма. Руководитель школы Владимир Фокин, ознакомившись с темой, поначалу был в легком замешательстве, но когда посмотрел фильм, вручил мне специальный приз жюри. А заодно предложил продолжить учебу на Высших курсах, он как раз набирал мастерскую вместе с Аллой Суриковой. Так я оказался в Москве.

– Но и там не захотели остаться?

– Я прожил там достаточно долго. Работал на телевидении, позже возглавил отдел постпродакшн в крупной кинокомпании. Затем переехал в Литву – монтировал, продюсировал, преподавал кино.

– И все-таки вас тянула родина…

– Антей, как известно, терял силу, когда его отрывали от родной земли. Истощение начинается не с падения, а с утраты опоры. Тем не менее, я убежден, что любовь – к человеку, к земле, к языку – лучше выражать тихо. И больше поступками, чем словами.

– Давайте поговорим о двух ваших авторских фильмах – «Хамелеон» и «Внутренний остров». Вы – режиссер, который говорит со зрителем через тишину?

– Тишина зачастую выразительнее слов. В ней легче уловить подлинное намерение. Слова легко расходятся с мыслью. Один человек дает интервью, говорит что-то вдумчивое, в идеале – остроумное, а в это время думает: не забыть бы купить подгузники… или кошачий корм. В этом смысле тишина – честнее.

– А какую истину вы хотите донести до своего зрителя?

– Я ведь не почтальон, чтобы что-то доносить. Кино, как и любое высказывание, чаще всего – либо исповедь, либо проповедь. Ни то ни другое мне не особенно близко – в обеих слишком много стремления к назиданию. Мне ближе наблюдение. А если зритель захочет, может понаблюдать вместе со мной.

– Ваши герои почти всегда на грани – эмоционально, психологически, буквально в шаге от пропасти. Как вы считаете, можно ли спасти таких людей в жизни, а не в кино?

– Конфликт – основа любого произведения, да и жизни, в общем-то. Каждый из нас так или иначе проходит через их череду – внешних, внутренних, чаще вперемешку. Но люди, как правило, не ждут спасения. Куда чаще они хотят, чтобы их просто оставили в покое.

– Льюис Кэрролл в «Алисе в Стране чудес» сказал: «Убей в себе надежду – и у тебя все получится». Согласны?

– Скорее так: не имей завышенных ожиданий – и разочарование обойдет стороной.

– Герой в «Хамелеоне» и из «Внутреннего острова» – на ваш взгляд, это один персонаж в разных обстоятельствах или все-таки разные люди?

– Скорее вариации одного и того же. Не копия, но и не противоположность. В «Хамелеоне» герой возвращается, чтобы продать отцовский дом, – формально. А по сути – чтобы оборвать то, к чему все еще привязан. Во «Внутреннем острове» он не возвращается, а уходит – но движение то же: оба бегут. Но от себя, как известно, не убежишь. Даже если сменить пейзаж или язык.

– А вам иногда хочется сбежать куда-то? Есть ли у вас свой личный «остров»?

– А я и так живу на своем внутреннем острове, мне вполне комфортно, зачем мне куда-то сбегать?

– Как вы относитесь к тому, что критики порой сравнивают ваши работы с ранними Тарковским и Антониони? Кто из великих режиссеров оставил отпечаток на вашем становлении?

– Мы все так или иначе – совокупность чужих влияний. Стоим на плечах атлантов, и было бы глупо отрицать, что определенные режиссеры повлияли на формирование моего вкуса. Но любые сравнения с теми, кто уже давно в пантеоне, звучат слишком громко. Они – там, я пока здесь...

– А у вас нет такой цели – оставить яркий след в истории азербайджанского кинематографа?

– Честно говоря, не мыслю такими категориями.

– То есть вы больше за путь, чем за вершину?

– У самурая нет цели, у него есть только путь.

– У каждого из нас есть своя темная сторона, свои демоны. Вы знакомы со своими?

– Думаю, любой человек, если хочет оставаться вменяемым, должен знать своих демонов в лицо. Особенно если он художник. Победить их нельзя, но можно договориться. Иногда – даже использовать. Пока вроде бы удается.

– Чего Руфат Гасанов боится больше всего – не в кино, а в жизни?

– Наверное, больше всего я боюсь того, что эпоха романтизма – в любом ее проявлении – может исчезнуть окончательно. И уже не вернется. Пугает сама мысль о мире, в котором больше не появится свой Боб Дилан или просто человек, способный говорить не потому, что должен, а потому что иначе не может. Мир стал антагонистичен ко всему, включая самого себя. Я боюсь, что в нем просто перестанут рождаться романтики. Не по профессии – по внутреннему устройству.

– Вы считаете, что мы это медленно, но верно теряем?

– Даже не скажу, что медленно. Скорее – бодро, с энтузиазмом и без оглядки. Посмотрите на музыку, кино: раньше жанры жили дольше. Теперь все меняется с такой скоростью, что не успевает устояться ни вкус, ни мысль. Мы становимся заложниками индустрии, которая перемалывает все на ходу – и вместе с формой исчезает содержание. Если так пойдет и дальше, боюсь, мы очнемся в стерильной вселенной. Без боли. Но и без памяти.

– Как вы представляете себе такой мир?

– Предпоследний роман Пелевина «Transhumanism Inc.», мне кажется, один из самых точных диагнозов сегодняшнего мира. Там люди уже давно переселились в капсулы – буквально. Сознание подключено к виртуальной среде, тело не нужно, личность – это аватар, который можно менять, как обои на экране. Все работает по подписке: чувства, желания, даже любовь. Если надо, можно купить себе духовность или карму. За дополнительную плату…

Сатира, конечно, но довольно точная. Потому что куда мы движемся – вопрос уже не технологический, а философский. Мы все быстрее теряем телесность, прямой опыт и замещаем их интерфейсами, алгоритмами, фильтрами. А вместе с тем уходит не только реальность, но и ответственность. И главное – уходит личное. Если художник – это тот, кто удерживает реальность от распада, то в мире Transhumanism Inc. он просто не нужен. Все заменяется продуктом, моделью, трендом. Там уже не важно, кто ты есть, – важно, как ты представлен. В таком мире мне было бы, мягко говоря, неуютно.

– А не сгущаем ли мы краски? Да, мир меняется, и не все готовы к этим переменам. Может быть, поколение будущего будет принимать именно такой мир – который нам непонятен и некомфортен?

– Возможно. Но это ведь не прогноз – скорее размышление вслух. Между закатом римской цивилизации и появлением Данте прошло больше тысячи лет – тысяча лет тьмы, инквизиции, глухого невежества и мракобесия. А потом вдруг – «Божественная комедия». Хочется верить, что Данте XXI века появится раньше. И мы его еще застанем.

– Если бы не кино, чем бы вы занимались?

– Занимался бы музыкой. Это, как мне кажется, самая совершенная форма искусства. Она не опирается на визуальное восприятие, не требует перевода. Ты просто слушаешь – и внутри что-то сдвигается. Музыка ближе к молитве, чем к высказыванию. А потому, наверное, ближе и к Богу.

– Пишете что-то, может, как хобби?

– Нет, я просто заядлый меломан.

– Не думали сочинять музыку для своих фильмов?

– Нет, это не моя территория. Но музыкальное решение в каждом фильме – всегда мое. Я довольно точно слышу, где и что должно прозвучать. Иногда музыка возникает раньше сцены, а иногда становится сценой.

– Вы не раз упоминали в интервью, что любите спонтанность на площадке, часто работаете с непрофессиональными актерами. С чем это связано?

– Я убежден, что спонтанность – лучшее, что может случиться на съемочной площадке. Ошибка актера, погодные условия, какие-то прочие форс-мажорные обстоятельства – все это не сбой, а возможность. Иногда случай открывает то, чего не придумаешь в сценарии. А иногда спасает от излишней продуманности. Для меня в этом и есть магия кино: когда реальность входит в кадр и становится частью высказывания.

– Сейчас воюет почти полмира, и мы – живые свидетели всех этих ужасов. Как человек творческий, вы бы хотели снять фильм про войну?

– Недавно я закончил документальный фильм о новейшей истории Азербайджана – глазами американского журналиста и писателя Томаса Гольца. Там, разумеется, затрагивается тема первой Карабахской войны. Но не как хроника событий, а скорее как личное переживание. Это, пожалуй, исключительный фильм в моей фильмографии, потому что в нем я не смог остаться просто наблюдателем, как обычно. Для меня это не просто фрагмент истории. Я родом из Шуши – а значит, это касается не только памяти, но и крови. Поэтому не могу сказать, что тема войны мне чужда. Но чтобы о ней говорить по-настоящему, нужно либо пройти ее насквозь, либо хотя бы долго и остро ее носить в себе. Иначе это будет не высказывание, а репортаж…

– Есть ли что-то, что вы хотели бы снять, но пока не решаетесь подойти к этой теме?

– Если у кино и есть миссия, то, возможно, это не объяснять, а фиксировать. Веяние эпохи. Zeitgeist – дух времени, если угодно. Как ходили, что носили, о чем молчали. Как выглядел Баку не с высоты полета дрона, а из окна маршрутки. Иногда одного фильма достаточно, чтобы понять целое десятилетие. У 80-х есть «Мерзавец» Вагифа Мустафаева – все на месте: движения, музыка, мода, архитектура. А вот с 90-ми сложнее. Так что да, мне хотелось бы снять фильм про наше «сейчас». Без лозунгов и эффектов. Просто чтобы через 20 лет кто-то мог сказать: вот так молчали в 2025-м… вот так курили… вот так ждали маршрутку... В том же духе – бакинский джаз 60-х или подпольный рок нулевых.

– Если бы вы смогли снять фильм для одного человека, не для фестивалей, для кого был бы этот фильм?

– А я и так снимаю фильмы для одного человека.

– Для кого?

– Для себя.

– Ну все же, может, есть такой человек, с кем вы хотели бы поговорить через тишину своих фильмов?

– Я бы сказал так: каждый мой фильм – это как тихая вечеринка без приглашения. Я просто ставлю музыку, открываю бутылку игристого, приоткрываю дверь – а там уж кто зайдет. Не навязываюсь, не жду аплодисментов. Но если кто-то остался до конца – значит, не зря затевал…

– Какой самый яркий момент из вашей жизни мог бы стать сценой для фильма?

– Наверное, первое детское воспоминание. Мы на теплоходе где-то в Средиземном море. Пахнет морем, цитрусами. Мама чистит апельсин, папа держит меня вверх тормашками. А я наблюдаю, как дельфины выпрыгивают из воды и исчезают под ней. Только все это – вверх ногами. Возможно, именно так я и начал смотреть на мир...

ЗАРИНА ИСМАЙЛОВА

]]> true https://turanmedia.az/medeniyyet/2826-umer-italyanskiy-kompozitor-chelso-valli.html Redaktor Культура и стиль Sat, 09 Aug 2025 13:21:37 +0400

Выдающийся итальянский композитор и продюсер Чельсо Валли скончался в возрасте 75 лет. Об этом 28 июля сообщил портал Doremifasol.

«Валли родился в Болонье 14 мая 1950 года и скончался сегодня в своем родном городе, оставив после себя огромное наследие песен, знаковых совместных работ и моментов, определивших целые поколения», — говорится в публикации.

Портал отметил, что композитор сыграл важную роль в развитии итальянской музыки. Он работал с такими известными музыкантами, как Адриано Челентано, Мина, Эрос Рамазотти, Васко Росси и Андреа Бочелли.

Его композиции использовались в фильмах «Крестный отец 3» Фрэнсиса Форда Копполы и криминальной драме «Кровные узы».

]]> true https://turanmedia.az/medeniyyet/2713-umer-italyanskiy-kompozitor-chelso-valli.html Redaktor Культура и стиль Tue, 29 Jul 2025 10:18:31 +0400

]]> true https://turanmedia.az/medeniyyet/2701-noch-kotoraya-vzorvala-baku-koncert-dzhastina-timberleyka-na-olimpiyskom-stadione.html Redaktor Культура и стиль , В Азербайджане Mon, 28 Jul 2025 13:13:00 +0400

Бакинский Олимпийский стадион превратился в эпицентр музыкальной эйфории. Концерт американского исполнителя Джастина Тимберлейка в рамках его мирового тура The Forget Tomorrow World Tour стал событием, которое надолго останется в памяти тысяч поклонников. Это было не просто шоу — это был настоящий праздник, объединивший фанатов из Азербайджана и гостей со всего мира, стремившихся увидеть живую легенду.

Разогрев, задавший тон

Вечер начался с энергичного сета диджея Эндрю Хайпса — постоянного участника тура. Мастер атмосферы, он предложил публике ностальгический микс из хитов 1990-х, 2000-х и 2010-х. От заводных ритмов NSYNC до культовых треков начала миллениума — его сет мгновенно зарядил стадион драйвом. Зрители, подпевая знакомым мелодиям, с нетерпением ждали главного артиста вечера.

Джастин Тимберлейк: король сцены

Когда свет погас, а первые аккорды разорвали тишину, стадион взорвался овациями. На сцену вышел Джастин Тимберлейк — харизматичный, стильный и, как всегда, неподражаемый. С первых секунд стало ясно: это шоу станет одним из самых ярких в истории Баку.

Тимберлейк исполнил как свои культовые хиты — Cry Me a River, SexyBack, Mirrors, — так и новые композиции из свежего альбома, вдохновившего тур. Каждая песня сопровождалась захватывающей хореографией, впечатляющим световым шоу и безупречной работой бэк-вокалистов и танцоров. Энергия артиста, его контакт с залом и искренняя любовь к сцене превратили концерт в живой диалог со зрителями.

]]>